Стандартный хоум

      — Э-э... мистер Река. Это обязательно делать... сегодня? И прямо сейчас?       Парень нерешительно смотрит на мужчину перед собой, сжимающего в руках небольшой фотоаппарат. Выглядит он как обычно: тот же костюм, то же вечно-плутоватое, почти кошачье выражение лица, тот же игривый тон. Но, видимо, творческий кризис никого не обходит стороной. Особенно этого горе-хранителя памяти, что готов, условно, на многое — ради хорошего «фильма». И пускай хорошим этот фильм будет только для его глаз.       — Да ладно тебе, не строй из себя недотрогу, — ответил тот, слегка склонив голову набок, всё так же ухмыляясь. — Признаться, я хотел предложить это раньше. Но завтра у меня уже назначены «съёмки» другого фильма.       — И с чего ты взял, что я соглашусь?       — В таком случае, так даже интереснее.       Келус лишь незаметно скривился. Признаться честно, трахаться с ним ему нравилось, но странные фетиши Реки порой заставляли усомниться в его адекватности. Впрочем, в своей адекватности — тоже. Именно поэтому они сейчас вдвоём в его комнате. Остальные знали о приходе этого горе-режиссёра и поэтому оставили их наедине. Вельт с Химеко, ставшие для всех на экспрессе, включая его самого, почти родительскими фигурами, лишь попросили в случае чего дать им знать или предложить гостю чаю. Они, как Март и, кажется, Сандей, не догадывались об их своеобразных отношениях. Ну, или по крайней мере не показывали неприязни. В отличие от Дань Хэна. Тот каждый раз при виде него недовольно щурился и, чтобы не мозолить себе глаза, уходил к себе в архив на весь день. С ним было не совсем ясно. Если он знает — то Келусу очень и очень стыдно. А если нет, тогда он не понимал, чего тот так взъерошивается. «Ревнует, что ли?» — спрашивал он себя, видя эту сцену, но, зная сдержанный темперамент своего драконоподобного друга, отбрасывал эту мысль.       Сейчас седовласый сидел на кровати, закинув ногу на ногу. А Река уселся напротив на стуле, небрежно уложив руку с камерой на колено. Хоть это и не в первый раз, было дико неловко... делать это перед камерой. А у этого психа ещё и фетиш на такое. Блять, с кем он вообще связался. Прогнать извращенца тоже не выйдет — тот просто устроит шумиху, и в итоге Келус сам будет выглядеть истеричкой. Но, приглядевшись к камере в его руках, он заметил небольшой красный огонёк сбоку. Это означало, что камера уже включена. Мысленно ругнувшись, он просто недовольно уставился на брюнета напротив. В ответ тот выдал:       — Время идёт, Келус. Нет смысла тянуть дольше.       — Я же сказал, что не собираюсь делать это на камеру.       В ответ Река лишь покачал головой и подошёл к Келусу. Он аккуратно положил ладонь ему на щёку, нежно поглаживая. Келус отвечал на его ласки менее охотно, чем обычно, но в такие моменты он всегда напоминал Реке упрямого щеночка. Пальцы переместились ниже, к губам, чуть оттягивая нижнюю, и он прошептал:       — Ну же. Лишь Эонам известно, когда мы вновь встретимся. Я буду очень скучать по тебе...       На такое Келус только густо покраснел и отвёл взгляд. Знает же, проклятый, как его уломать. Самое обидное, что он и вправду всегда соглашается. Будь то просьба надеть женское бельё от какого-то именитого бренда или заняться этим у зеркала, глядя в отражение. Когда палец скользнул внутрь, Келус легонько облизал фалангу его большого пальца. А затем принялся обсасывать его палец, тихо причмокивая. Долго с подобным Река возиться не стал. Последний раз пройдясь пальцем по нёбу, он спустился ниже.       Одной рукой расстёгивать молнию и пуговицу было неудобно, поэтому седовласый сам вмешался в процесс. Расстегнув всё что нужно, он слегка спустил резинку белья Реки, обнажая уже налитый кровью орган. Проведя пару раз рукой по всей длине, Келус взял головку в рот. Он делал это не впервые, но сегодня вёл себя так, будто сталкивается с этим в первый раз. Он постоянно старался не поднимать глаз, но по привычке всё же взглянул вверх. Эта неловкость и явное стеснение лишь раззадоривали Реку ещё больше. И, положив руку ему на затылок, он заговорил. Слова от него прозвучали непривычно грязно и бесстыдно:       — Ты же не более чем шлюшка, которая кайфует от члена внутри себя. Не веди себя как девственница в первую брачную ночь, я тебя умоляю.       Первая мысль в голове Келуса была: «Он умеет материться?». Но когда рука на затылке с силой надавила, а его член упёрся в корень языка, отчего стало слегка тошно, — вопросов не осталось.       Всеми силами игнорируя камеру, он старался делать это как обычно. Рука Реки сама задавала нужный темп, ему оставалось только слегка втянуть щёки и стараться не задеть его зубами. Сверху слышались удовлетворённые вздохи, но сам Келус подобного удовольствия не совсем разделял. Слюна от переизбытка уже стекала по подбородку вперемешку с слезами из уголков глаз. Обычно его так не тошнило, но сегодня приходилось следить за этим неустанно. Длина уже входила в его горло полностью, отчего становилось ещё более дурно. Дыхание перехватывало, а стоны боли глушились об его член. В итоге они раздавались лишь глухой вибрацией, от которой Река над ним только еле слышно стонал. Собственное возбуждение тоже чувствовалось сильнее, отчего Келус мысленно ругался на себя только громче. Ибо какого, извините, хрена его возбуждает то, что сейчас происходит? И он берёт практически по самые гланды, позволяя тому трахать себя в рот. Когда его в последний раз прижали к паху, по горлу разлилось тепло. Жидкость была очень вязкая, и, когда орган выскользнул из его рта, он, ухватившись за футболку на груди, попытался откашляться. Пара капель, что не попали в горло, остались на языке и стекали по губам. Он мог бы это сплюнуть или как минимум вытереть рукавом. Но Келус по инерции сглотнул и слизал всё, за что получил пару фраз похвалы и одобрения. На что в ответ он бросил лишь презрительный взгляд прямо в камеру. Река на это лишь тихо рассмеялся. Звук был низким, бархатным и до ужаса довольным.       — Какой хороший мальчик, — промурлыкал он, не опуская камеру. Он сделал шаг назад, чтобы в объектив поместилось больше, чем просто лицо Келуса. — Всё сделал, как я просил. Ты так старался, моя маленькая звезда.       От этих слов у Келуса по позвоночнику пробежал горячий ток, смешанный с отвращением. Вот же... Знает, куда бить. Этот фетиш на похвалу был его личным проклятием, и Река пользовался им без зазрения совести.       — Заткнись, — прошипел седовласый, но голос предательски дрогнул.       — М-м? Но я ещё даже не поблагодарил тебя как следует. — Река одной рукой потянулся к своему ремню. — Впрочем, благодарность лучше показывать делом.       Он не стал дожидаться ответа. Мужчина ловко поставил камеру на прикроватную тумбочку, выстраивая ракурс так, чтобы в кадр попадала вся кровать. Келус дёрнулся, инстинктивно желая отползти из зоны съёмки.       — Нет же, — Река остановил его, уперев ладонь в грудь и толкая обратно на подушки. — Ты главный герой этого фильма. Нельзя уходить со сцены.       Келус упал на спину, и в этот момент Река навис над ним. Затем его взгляд, полный хищного предвкушения, впился в Келуса.       — Снимай, — приказал он.       — Я...       — Снимай, Келус. Я хочу видеть всё. Камера хочет видеть всё.       Под этим тяжёлым взглядом и безмолвным красным огоньком спорить было бесполезно. Чёртыхаясь про себя, Келус неуклюже стащил с себя джинсы, оставаясь в одном белье и футболке. Он чувствовал себя голым, выставленным на обозрение.       Река же, казалось, был в восторге.       — И остальное. Давай, не заставляй меня помогать.       Келус закрыл глаза, стягивая последнюю преграду. Воздух в комнате тут же показался холоднее.       — Открой глаза, — голос Реки стал жёстче. — Ты должен видеть это.       Он потянулся к карману своего пиджака, и выудил оттуда два предмета: маленький тюбик смазки и фольгированный квадратик.       — Безопасность на съёмочной площадке превыше всего, — усмехнулся он, вскрывая упаковку с презервативом.       Келус молча наблюдал, как тот раскатывает латекс по своему члену. Это было до унизительного буднично.       — А теперь... — Река выдавил на пальцы щедрую порцию холодной смазки и посмотрел прямо в объектив, словно обращаясь к невидимому зрителю. — Мы подготовим нашу звезду к её главному дублю.       Он без дальнейших церемоний развёл бёдра Келуса и коснулся его пальцами. Келус вздрогнул, впиваясь ногтями в простыни, но Река тут же перехватил его запястья, удерживая одной рукой над головой парня.       — Тише, тише... — прошептал он, снова наклоняясь к его уху, пока вторая рука растягивала его. — Ты же знаешь, как это делать. Ты так хорош в этом. Просто расслабься и прими это. Будь умницей для меня.       Он нарочно хвалил его, зная, как тело Келуса отреагирует. И оно реагировало. Келус задыхался от смеси боли, унижения и нежеланного возбуждения.       — Ты... больной... ублюдок... — выдохнул он.       — Да, — легко согласился брюнет, добавляя второй палец. — А ты моя любимая сука, которая обожает, когда её снимают. Иначе бы ты уже кричал, зовя своих друзей, верно?       Он был прав. Пиздец, как был прав. Убедившись, что Келус достаточно подготовлен, Река отпустил его руки и выпрямился, позиционируя себя у входа. Он снова посмотрел на камеру, потом на Келуса.       — Готов? Мотор.       Он толкнулся вперёд, входя сразу на половину. Келус закричал, но крик тут же утонул в глубоком поцелуе, которым Река накрыл его рот.       — Смотри, — прохрипел Река, отстранившись и кивнув на красный огонёк. — Смотри, как тебя трахают. Смотри, какое у тебя красивое, развратное лицо, когда ты мой...       Эти слова — «красивое, развратное лицо» — бьют под дых.       Келус дёргается, пытается отвести взгляд, спрятаться, уйти в себя, но пальцы Реки впиваются в его подбородок, не давая отвернуться.       — Нет-нет, смотри, — его голос сочится ядом и мёдом одновременно. — Это твой бенефис. Нельзя отворачиваться от зрителя.       И он толкается снова, глубже, чем в первый раз. Келус шумно втягивает воздух, его спина выгибается дугой. Это слишком. Слишком унизительно, слишком по-настоящему, слишком... хорошо. Река начинает двигаться. Он не торопится, он смакует. Каждый толчок выверен. Он — режиссёр, а Келус — его актёр. Он задаёт ритм, под который вынуждено биться сердце седовласого. В комнате не остаётся ничего, кроме скрипа пружин кровати, влажных шлепков тел и тяжёлого дыхания. Красный огонёк превращается в солнце, в чёрную дыру, которая всасывает остатки его воли.       — Ты чувствуешь это? — шепчет мужчина, наклоняясь к самому уху, его губы почти касаются мочки. — Чувствуешь, как ты сжимаешь меня? Как ты хочешь этого?       — Н-нет... — пытается соврать Келус, но голос срывается на тихий стон, когда Река меняет угол и задевает что-то внутри, отчего по телу разбегаются искры.       — Лжец, — выдыхает Река ему в рот, целуя грязно, напористо, затыкая любой протест. — Ты самая послушная, самая развратная шлюха, которую я когда-либо снимал. И вот оно. Послушная. Самая. Он не лучше скотины, раз понимает, что хочет его ещё больше.       Келус чувствует, как всё внутри него плавится, как сопротивление испаряется, оставляя после себя только вязкую, горячую потребность. Он ненавидит себя за это. Ненавидит Реку за то, что тот это знает. И он ненавидит эту камеру за то, что она всё это записывает.       — Давай... — бормочет он, уже не понимая, просит ли он прекратить или продолжить.       — Что «давай»? — Река издевательски замедляется, почти останавливаясь. — Скажи это, Келус. Скажи это для фильма. - Он смотрит в объектив, потом на Келуса. Он ждёт.       Келус закрывает глаза, по щекам снова текут слёзы — то ли от унижения, то ли от возбуждения, которое уже невозможно контролировать.       — Я... я хочу...       — Что ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? Хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, пока эта камера смотрит?       — Да... — это выходит еле слышным скулежом.       — Громче.       — Да! — выкрикивает Келус, впиваясь ногтями в плечи Реки. — Да, пожалуйста, трахни меня!       — С удовольствием, моя звезда.       В следующую секунду ритм срывается с цепи. Река вбивается в него, жёстко, быстро, без малейшей тени той нежности, что была в начале. Он больше не смакует — он берёт. Он хватает Келуса за бёдра, приподнимая его, подстраивая под себя, чтобы войти ещё глубже. А Келус ломается. Он стонет — громко, открыто, забыв о том, что за стенкой могут быть Химеко или Вельт. Ему плевать. Весь его мир сузился до этого красного огонька и движений Реки. Он цепляется за него, как утопающий, его собственное тело предательски отвечает на каждый толчок, подмахивая навстречу. Он чувствует, как возбуждение Реки нарастает, как напрягаются мышцы под его ладонями. Но он сам на грани. Всё плывёт.       — Смотри... смотри на меня! — командует Река, но Келус смотрит не на него.       Он смотрит на неё. На камеру. Он видит в этом маленьком объективе своё отражение — растрёпанный, красный, с полуоткрытым ртом, из которого текут слюни, со слезами на щеках. Он видит воплощение своего позора. И в тот момент, когда Река хватает его за волосы, с силой оттягивая голову назад и рыча ему в ухо что-то грязное, пошлое, хвалебное... Келус кончает.       Он кончает с криком, который Река тут же глушит поцелуем. Его всего трясёт, тело выгибается в последней судороге, и он падает на подушки, беспомощный и опустошённый. Река не останавливается. Он делает ещё несколько резких, глубоких толчков, выбивая из Келуса остатки воздуха, и кончает следом, глухо постанывая от напряжения. Несколько секунд в комнате стоит абсолютная тишина, нарушаемая лишь их сбитым дыханием. Река медленно выходит из него. Он не ложится рядом. Он не обнимает.       Он тянется к тумбочке и берёт камеру. Келус, едва способный сфокусировать взгляд, видит, как Река разворачивает объектив на себя. Его волосы растрёпаны, костюм по-прежнему на нём, если не считать расстёгнутой ширинки. Он ухмыляется прямо в объектив, поправляя галстук.       — Снято. — говорит он в камеру. — И, должен сказать, наш главный герой превзошёл все мои ожидания.       Он нажимает на кнопку, и красный огонёк гаснет.