Достаточно

В крипте под замком холодно. Наверное почти так же холодно, как в Лабиринте. Даже наполовину опустошенная бутылка скотча и меховой бергерский плащ не особо спасают. Замок пытается греть камни для своего хозяина, но Ричард не чувствует их тепла. Ничто не помогает ему согреться уже больше месяца, с тех пор, как… «Мой сын мертв. Я давно похоронила его… Поди прочь, подменыш!» Зеленый уничижительный взгляд. Плотно стиснутые бледные губы. Вот и все, чего удостаивается ее ребенок, примчавшийся из столицы. Ричард упирается затылком в стену, прикрывая глаза. Он чувствует его приближение. Камни во дворе довольно гудят, когда он спрыгивает со своего коня на них. Лестница восторженно звенит, стоит ему подняться по ней. Стены благоговейно впитывают его голос. – Где? – Внизу, – тихо отвечает ему Эдит, – Он почти не выходит. Уже и спит там. Он цокает языком. Сестра подает свечу, но он отказывается: – Мне она не нужна. Ричард хмыкает. Конечно не нужна. После Лабиринта они все отлично видят в темноте. В темноте… Лучше бы Ричард не видел. И не слышал заодно. «Тебе не стоило возвращаться оттуда и позорить наш род… предатель…» Зеленый уничижительный взгляд. Плотно стиснутые бледные губы. Полумрак не может скрыть ее презрения к сыну. Хриплый шепот все равно доносится до его ушей. Он спускается по ступеням довольно долго. Не то дает о себе знать, не то неуютно себя чувствует в усыпальнице Окделлов. Ричард старается не тянуться к его сознанию. Знает, что может, но боится увидеть там правду, которая ему не понравится. Незнание дарит иллюзию надежды. – И зачем вы таитесь здесь, словно надорская моль? Ричард с трудом кривит губы в неискренней усмешке. – Моль сюда не залетает. В крипте есть ей нечего. – Ну как же, – смеется он, – вот есть плащ. Да какой, м-м-м! Меховой, нажористый, пальчики оближешь! Куда лучше надорского виски. Камни разносят эхо его смеха по подземелью. Ричард не издает даже смешка. – Хватит, юноша, – его голос становится серьезным, – Поднимайтесь! Живым не место среди мертвых. – Живым? Ричард качает головой. Смерть стала неотъемлемой его частью. Поселилась в замке, поселилась в душе, поселилась в округе. Ричард уже не помнит, каково это – быть живым. Да и можно ли применить это слово к тому, кто и человеком-то больше не является. Еще не бог. Уже не смертный. «Кровь демона взяла верх… нет-нет, я не могла… не могла породить чудовище… Убирайся, убирайся, убирайся!» Зеленый уничижительный взгляд. Плотно стиснутые бледные губы. Она бредит, цепляется за эсперу и читает молитву, пытаясь изгнать из покоев свое отвергнутое дитя. Дышать становится тяжелее. И его присутствие раздражает. В столице целый дворец влюбленных в него мужчин и женщин, отчего ему понадобился Ричард? Почему он никак не оставит бывшего оруженосца в покое? – Потому что королю нужен капитан его личной охраны! Похоже, Ричард снова произносит мысли вслух. Прямо как раньше. Давно. В прошлой жизни. До Излома. Излома. Да, переломало их знатно, не оставив почти ничего от себя прежних. Потому что Кэртиане нужны боги, а не люди. – Король может взять в капитаны своей личной охраны кого угодно. – Может. Но король желает именно герцога Окделла! Сердце пропускает удар, едва Ричард слышит это «желает». Он бы убил ради того, чтобы оно было произнесено с иным смыслом. – А не пойти бы вам к изначальным тварям, Ваше Величество? – Ричард скрывает свою боль за дерзостью. Казнить его невозможно. Наказать в собственном замке, собранным магией и сплетенным кровью камень за камнем обратно после пляски Зверя, тоже. Но Рокэ слишком хорошо его знает и использует прием подлый и вожделенный – запускает пальцы в отросшие волосы бывшего оруженосца и ерошит. Не как у Дарамы или во Фрамбуа. Дольше. Трепетнее. Ласковее. – Уже был там. Не понравилось. Вам, помнится, тоже. Вздрогнув, Ричард уходит от приятного прикосновения к волосам и отворачивается. Лиловые глаза. Вскрытые вены бывшего эра. Ненависть Оставленной. Все это должно было остаться в Лабиринте. Однако Ричард убедился, что Лабиринт не покинул его, когда услышал… «…выродок…» Зеленый уничижительный взгляд. Плотно стиснутые бледные губы. Ей осталось немного. Она больше не пьет и не ест. И не узнает своего первенца. Крипта вновь погружается в тишину. Совсем ненадолго, потому что ее разрезает уверенное: – Идем со мной. И в этих трех заветных словах оказывается достаточно тепла, чтобы на короткое мгновение согреть Ричарда. Рокэ пользуется этим мгновением, поднимая своего юношу на ноги и уводя из подземелий. Ричард не противится. Он даже позволяет Рокэ затащить себя в купальни, раздеть и завести в воду. Она, наверное, горячая. Ричард не уверен – не ощущает ее прикосновений. А вот руки короля, что помогают смыть с него пыль и тлен крипты, растирают затекшие плечи и распутывают неделями нечесанные космы, однозначно горячие. Обед – или ужин? – Рокэ распоряжается подать в Гербовую башню. Кажется, просит прощения у милой Эдит – почему она не уехала к Айрис на Марикьяру или к Дейдри в Торку после похорон? – и заверяет, что ему не нужны никакие пышные торжества. «Какой скромный у нас король!» – хмыкает про себя Ричард, пока Рокэ тянет его за руку к камину. Комнаты хорошо протоплены. И Замок старается. Но этого все еще недостаточно. – Вино у тебя здесь есть? – Королевская скромность не мешает королевской наглости. – В кабинете. Ричард следит за бывшим эром из-под полуопущенных ресниц. Он не хочет спать, но и бодрствовать тоже желания нет. Рокэ тем временем открывает дверцы шкафа и достает оттуда для себя бутылку, а затем замирает. Ненадолго, но довольно заметно. А Ричард и забыл, как купил пару ящиков «Черной крови», рассчитывая, что Рокэ однажды снова посетит Надорский замок и… останется подольше, чем в последний раз. К слову… – Надолго вы здесь? – тихо спрашивает Ричард. Разговаривать все еще непривычно. Он, похоже, охрип после того, как много дней провыл на полу усыпальницы. Или Ричард попросту заболел? Может ли новый бог заболеть? – Пока не знаю, – Рокэ расслаблен и беззаботен. Если постараться, получается представить, словно они все еще в особняке на улице Мимоз. Дома. – А как же столица? И Талиг? – Пережили они как-то Излом, переживут какое-то время без короля, – пожимает плечами Рокэ и нагло, совсем по-кошачьи укладывается на ковре, положив голову на колени к хмурящемуся Ричарду. Немного безотственно. Но в столице Валентин и, скорее всего, Арно с братьями. Эр Лионель, правда, откусит королю и капитану королевской охраны головы. И все-таки… – Однажды в Лаик мы спросили капитана Арамону, что такое некомпетентность и безразличие. – М-м-м, и что же ответил Свин? – «Не знаю, господа унары, не разбираюсь я в этом, да и оно мне, собственно, до задницы!» Рокэ давится коротким смешком, и вино течет у него из носа. Вот такой у них король. Ракан. Спаситель Кэртианы. Ричард не сразу замечает, как уголки собственных губ неуверенно вздрагивают в подобии улыбки. Видит ее в расширенных зрачках Рокэ. Ужин есть не хочется. Ричарда тошнит, несмотря на то, что где-то краем сознания он отмечает, как желудок сводит от голода. Но Рокэ отрезает пышный с пылу с жару мясной пирог и подносит по кусочку к губам Ричарда. Даже пережевывать его оказывается тяжело. Рокэ тоже ест и нахваливает надорскую стряпню. Последний кусочек Ричарду почти не кажется половой тряпкой на вкус. Усталость, охватившая тело после еды, напоминает что-то отдаленно знакомое. Ричард соображает, что именно, когда Рокэ уже укладывает его в кровать. – Я не хочу! – Хочешь. – Не хочу! – Хочешь! –...Не хочу. Рокэ тяжело вздыхает, потирая переносицу: – Дикон, если ты продолжишь вести себя как ребенок, я тебя отшлепаю. – Нет уж, спасибо, – хмыкает Ричард, – Это вам такие вещи нравятся, я помню, мне эр Ротгер рассказал. – Тоже мне друг, называется. Язык без костей. Ричард не ожидает, что Рокэ ляжет с ним. Эдит должна была приказать подготовить покои для короля. Но Рокэ не знакомо чувство стыда, а у Ричарда нет сил сопротивляться. Кроме того… если королю захочется его взять, кто Ричард такой, чтобы противиться? Хотя, если Рокэ захочется от него иного, сможет ли Ричард…? Близость приносила ему удовольствие – и боль, боль от неизвестности – раньше. Теперь юноша сомневается, что способен его получать и дарить другим. Однако унизанные кольцами пальцы не забираются под ночную сорочку. Рокэ только бодает Ричарда в руку, устраиваясь поудобнее. – Gato… – сквозь накатывающую дрему шепчет юноша выученное еще в прошлой жизни слово, пока Рокэ укладывается у него под боком. – Gato, – соглашается король. Этого наглого кота Ричард не прогонит ни завтра, ни послезавтра, ни когда-нибудь еще. Дни сменяются один за другим. Ричард их почти не запоминает, но почти – лучше, чем весь прошедший месяц на полу крипты. Однако холод отказывается отступать, а Смерть все еще смотрит из темных углов Надорского замка, и у нее зеленые осуждающие глаза и обескровленные губы, сжатые в одну плотную линию. Ричард видит знакомый силуэт, наблюдающий за ним и Рокэ, и не может глаз сомкнуть до самого рассвета. Конечно же он отказывается вставать из постели утром. Даже когда серокрылая пушистая тварь размером с летучую мышь садиться на плечо и примеряется впиться жвалами не то в одеяло, не то в кожу. Рокэ стреляет в нее из пистолета под недовольное ворчание Ричарда. – Каррьяра, что это за тварь?! – Моль, – нехотя отвечает юноша, отмечая странное щекочущее чувство в груди, – Надорская моль. –…То есть, все эти годы ты не шутил о ее размерах? «Смех, – неожиданно осознает Ричард, – вот это чувство, рвущееся наружу, смех…» Он получается коротким и приглушенным, но у Рокэ от него почему-то загораются глаза. А еще ему, кажется, нравится, когда Ричард принимается объяснять: – Кроме размеров у нее, как выяснилось, есть еще одна особенность. Ее не вывести. Эта дрянь пережила падение замка и завелась снова после его восстановления. – Она хотя бы людей не ест? Ричард таинственно хмыкает. Что-то в том, как меняется лицо человека, не боящегося ызаргов, киркорелл и изначальных тварей, его… веселит. Да, вроде бы это ощущение называется так. – Дикон? Дикон, почему ты молчишь? Дикон?! В тот день Рокэ впервые вытаскивает Ричарда из замка, несмотря на протесты юноши. Наверное, он в итоге соглашается, потому что сложно отказать недовольной шубе в сапогах и меховой шапке. Наружу торчит только кончик носа, и Ричард едва сдерживается, чтобы не ткнуть в него. Эдит и вовсе не стесняется хихикать, глядя на пыхтящего в шубе короля. – Не вижу ничего смешного! – ворчит меховая глыба. – А вы хоть что-то сейчас видите? Шуба ориентируется на звук и пинает Ричарда под зад. Надорская моль, летающая под потолком, справедливо решает, что эта добыча ей не по зубам. Прогулка сначала дается с трудом. Первые весенние месяцы в Надоре все еще относятся к зиме, и по ночам наметает огромные сугробы. Дороги, конечно же, чистят, но Рокэ приспичило вести юношу горными тропками. – Козел… – шипит сквозь зубы Ричард, но его все равно слышат: – Что-что? – Нам бы не помешал бакранский козел, говорю! Рокэ внутри шубы смеется, очевидно не веря, что ему послышалось, и продолжает вести юношу дальше. Постепенно что-то меняется. Возможно все дело в весеннем морозном воздухе, запахе хвои и гор. Но под конец прогулки возвращаться в замок, где Ричард не может перестать ощущать затхлость и смерть в каждом вдохе, уже не хочется. Да и на улице куда теплее, чем там. На следующий день он выходит на прогулку добровольно. И на следующий. И на следующий. Проходит пара недель прежде, чем Ричард начинает задаваться вопросом, зачем Рокэ все это делает. Король мог бы приказать капитану королевской охраны вернуться в столицу и выполнять долг, а вместо этого он тратит свое драгоценное время в Надоре. – У вас нет дел? – выпаливает Ричард, не понимания, почему выходит так зло и отчаянно. – Почему же, есть. – И? – И я уже ими занимаюсь. Ричарду стыдно и хорошо одновременно, потому что все время Рокэ принадлежит ему. Давно стоило признать, что Ричард ревнивый собственник. Последние годы ему приходилось делить короля с другими людьми, всем Талигом и соседями. И даже близость, за которой он приходил исключительно к капитану своей охраны, не усмиряла желание обладать Рокэ целиком и полностью. Возможно оттого, что Ричард никогда точно не знал, способен ли Рокэ отдать ему всего себя. Не только тело. Сейчас же внимание короля приковано исключительно к его юноше. Слабому, ничтожному, разбитому… выродку. Плевать. С Рокэ получается согреться. С Рокэ можно ощутить тепло внутри и вокруг. С Рокэ получается не только вспоминать, но и быть счастливым. Улыбаться глупостям. Смеяться, уткнувшись в плечо. А как прекрасны вечера, когда Ричард нежится в его объятиях, запрокидывает голову, подставляя шею под жадные губы и неразборчивое мурлыканье на кэналли… Рокэ поет ему и играет на привезенной из столицы гитаре, позволяя юноше то подлезать под руку, то прерывать песни поцелуями с привкусом «крови» и легкого сидра. Король не против. Король откидывается на подушки, которые они упорно стаскивают каждый день с кровати, несмотря на попытки слуг прибраться в Гербовой башне, и улыбается с нескрываемым обожанием в глазах. – Рикардо. Mi corazón… В его голосе тепло всего юга. И Ричард понимает, что оттаивает. Когда к их прогулкам присоединяется Эдит, Ричард толком не помнит. Но сестра смеется, бросая снежками в короля, и ее смех звучит красивее весенней капели и трели северных ласточек. Ричард подмечает, она уже совсем взрослая – скоро выйдет замуж за Норберта и будет жить вместе с Дейдри. В замке станет совсем одиноко без сестер. Останется только смерть… Рокэ вовремя берет Ричарда за руку, вытаскивая из пропасти раньше, чем он успевает в нее упасть. – Я хочу корону, Дикон. – Я уже вас обеспечил ей. Очень красивой, между прочим! – замечает юноша. Корона у Рокэ I правда загляденье. Из надорского серебра с сапфирами, кэналлийских черных рой и марикьярского жемчуга. Она, конечно, осталась в столице. – Хочу еще одну, – как и полагается избалованному королю заявляет Рокэ и, кивнув на цветы, припорошенные снегом, добавляет: – Ты как-то говорил, что мне пойдет вереск. – Подлецу все к лицу. – Казню. – Не казните. – Брошу в Багерлее за оскорбление. – Не бросите. – Какой ужас, и как вы настолько хорошо меня знаете? Эдит, которая прислушивается к их разговору, ухмыляется и тоже требует себе корону. Ричард, разумеется, не может отказать ни сестренке, ни королю. Плести из вереска непросто, но он справляется. Рокэ, довольный новым убором, пристраивается на камне, наслаждаясь солнечными лучами, а Эдит крепко-крепко обнимает брата, в этот момент особенно напоминая кроху из детства. Сердце сжимается от нежности к сестренке, и Ричард, не сдержавшись, целует ее макушку. – Спасибо, – шепчет он, зная, что Эдит услышит, – спасибо, что приглядываешь за глупым мной. Эдит качает головой, слегка отстраняясь. – Ты никогда не был глупым, Дик. Просто устал. И я рада, что смогла тебе помочь. Даже если вся помощь заключалась в написании письма. – До сих пор не могу поверить, что он сразу же приехал… – Ты спустился за ним в Лабиринт. Он спустился за тобой в отчаяние. Пожав плечами, Эдит принимается незаметно лепить очередной снежок и подкрадывается к Рокэ со спины, будто надорская рысь. И Его Величество, коварно приготовившийся к атаке заранее, вступает в схватку. Ричард наблюдает за ними со стороны, задумавшись о своем. Позже этой ночью он утянет Рокэ в постель сам и займется с ним любовью, заполняя Гербовую башню их общими стонами и горячим шепотом. Ричарду впервые за все время по-настоящему жарко, и он позволяет этому жару поглотить себя целиком и поселиться внутри. …Утром он выскальзывает из постели, проснувшись еще раньше Рокэ. Бросает взгляд на исцарапанную спину, на покрытые багряными засосами бедра и шею, на зацелованные припухшие губы в довольной улыбке и покидает покои с одной целью. Последняя веточка вереска опускается в вазу, и Ричард делает глубокий вдох. Крипта наполнена ароматом цветов и пчелиного воска – пламя свечей горит ровно и начинает подрагивать лишь когда в подземелья спускает Рокэ. В этот раз он не садится, а встает рядом с юношей перед статуей герцогини Мирабеллы Окделл. – Знаете, матушка писала мне в столицу, когда ее заполонили истинники, – признается Ричард. Рокэ молчит, позволяя юноше продолжить, когда он будет готов. Ладони невольно сжимаются в кулаки. – Писала, что я могу выбрать согласно велению сердца. И я выбрал. – Я убил ее мужа, Дикон, – отвечает Рокэ, – И забрал ее сына. – Да. Я знаю. Но речь не о любви к вам. Этого я никогда бы не посмел у нее просить. – Чего же вы хотели от нее? Сквозь вереск пробирается запах тинктур, лечебных трав и больного тела. Свет свечи гаснет, уступая полумраку. Усыпальца дрожит перед глазами, все больше походя на спальню. – «Любящая вас мать», так писала она. Любящая! И я поверил ей! Поверил, но… – Покачав головой, Ричард горько усмехается. – Она видела нас. В тот день, что я поднял Надорский замок из руин и признался вам в своих чувствах. Рокэ молчит. Или, быть может, Ричард не слышит его из-за стука собственного сердца. Он продолжает судорожно рассказывать, погружаясь в воспоминания. – Чего я от нее хотел? Чтобы она любила меня, несмотря ни на что! Я ведь ее сын! Она родила меня! Почему же тогда… почему?… Пальцы, унизанные кольцами и перстнями стискивают его ладонь, когда Ричард сглатывает ком в горле. Рокэ удерживает его, чтобы окончательно не потеряться в прошлом, пока оно душит его. – В свои последние дни матушка не признавала меня. Не просто отреклась… То, какими словами она осыпала меня… – Ричард не говорит, что они до сих пор звучат набатом в его голове. – А я так надеялся, что в ней правда что-то теплилось ко мне. Невероятная наивность с моей стороны, да? – Это не наивность, Дикон. Все дети хотят, чтобы их любили родители… – произносит Рокэ с такой безутешной застаревшей печалью, что юноша тотчас понимает – это чувство знакомо им обоим. – Да, – соглашается Ричард, – И поэтому во мне что-то сломалось, стоило мне осознать, что она никогда не любила меня. Так и не смогла. До самой смерти. – Что она сказала? Он оказывается проницательнее, чем Ричарду хотелось бы. Но в то же время он тайно желал, чтобы его спросили. – Матушка прокляла меня, Рокэ. «Будь ты проклят, выродок! И вся кровь твоя, и кровь твоей крови, и все, кто тебе дорог. Подменыш, предатель, чудовище…» Зеленый потухший взгляд. Расслабленно приоткрывшиеся бледные губы. Последний вздох герцогини Окделл растворился в свисте зимней вьюги за окнами, усиливая ее ветер в сто крат. Она словно прорывается в замок. Укрывает проклятым холодом и тьмой каждый угол, стремясь пробраться прямиком в сердце. Она уже близко. Близко. – Вас люблю я. Этого… достаточно? Ричард оборачивается. Синий, преисполненный тепла взгляд. Карминовые, изогнутые в неловкой улыбке губы. Рокэ. Не мать. Рокэ. Его Рокэ, его, Ричарда, Рокэ! Рокэ, который признался ему в любви. Наконец-то признался! После стольких лет. Ричард чувствует, как его сюзерен – Сердце этого мира – раскрывает перед ним душу нараспашку, сбивая с ног невысказанным. Любви Рокэ оказывается бесконечно много. Теплой и обжигающей, нежной и страстной. Всесильной. Она сталкивается с вьюгой, выгоняя ее из замка и от юноши, что так нуждался в этом признании. – Да, достаточно. Рокэ кладет ладони Ричарду на плечи, касаясь его лба своим. – Я понимаю твой страх перед проклятием, Дикон. Как никто другой. Но покойная герцогиня Мирабелла не в силах проклясть того, кто занял место Лита… – Его слова полны уверенности, только вот Ричарду все еще страшно: – А если способна? Если в нас все еще хватает слабого и человеческого? Что если родительская ненависть настолько же могущественна, как родительская любовь? – Я – Сердце этого мира, mi tesoro. И я отказываюсь принимать эту чушь! – говорит Рокэ и, завидев, что Ричард все еще колеблется, сразу добавляет: – Но чтобы ты был спокоен… Я читал в детстве про одно верное средство от любых, даже самых могущественных проклятий. – Что это, Рокэ? – в надежде спрашивает Ричард. Рокэ подается вперед, целуя его. И в старой крипте Надорского замка будто бы больше нет места для смерти. Только для любви.