.
6 ноября 2025 г., 15:51
Примечания:
https://t.me/ivantillforevor тгкк
Вечность. Это не метафора. Это плотная, липкая субстанция, что затягивает каждый вздох, каждый звук. Мы поём. Гортань сведена судорогой, лёгкие горят, выжигая остатки воздуха, но звук льётся — густой, отчаянный, кровавый. Мы вкладываем в него всё, что у нас есть. Всё, чем мы были. Каждую слезу, каждую ссадину на душе, каждый обломок сломанной мечты. Мы поём, чтобы выжить. Но разве это жизнь — выворачивать свои внутренности наизнанку перед слепой и глухой толпой инопланетян?
Ни я, ни он — мы не хотим умирать. Эта мысль горит в мозгу единственным ясным факелом. Но зачем? Ради этих жалких мразей, что орут внизу? Они не слышат. Они слышат лишь звуки, но не чувствуют боли, что высекает эти ноты из нашей плоти. Они не понимают, что наши песни — это не слова, не мелодия. Это крики наших душ, распятых на этом месте. Всё, что мы держали в себе годами, всё, что грызло нас изнутри, — теперь выплеснулось наружу, и они принимают это за развлечение. Твари.
Мой голос, срываясь, перекрыл его. Я не планировал этого. Просто в какой-то момент все мысли, все образы сплелись в один тугой, болезненный клубок. Она. Её улыбка, которую я больше не увижу. Она в полном отчаянии. Они. Обещания, что рассыпались в прах. Он. Стоящий рядом, отдающий ту же свою душу на растерзание. Воспоминания накатили волной, сметая контроль. Я больше не пел — я кричал. Возможно, я пел не свои слова, не свою партию, но я уже не мог остановиться.
И он… он не стал бороться за звук. Не пытался перекричать. Наоборот, его голос стал тише, уступив дорогу моему хаосу. Странный. В этом жесте была какая-то жуткая, непонятная нежность.
Я пел. Только пел. О боли. О той, что разъедала меня. О той, что я видел в его глазах. Об их боли, безликой и бесконечной. Нам всем было невыносимо тяжело. Перед глазами снова проплыл её образ. Красивая. Талантливая. Я пел о ней, я думал о ней, думал о нём. О ком я вообще пою в итоге?
И сквозь этот бред проступило острое, холодное чувство неладного. Я повернул голову и увидел — он шёл ко мне. Шёл сквозь звук, сквозь свет, сквозь моё смятение.
Я замер, звук оборвался на полуслоге. Он приблизился, его руки схватили меня за плечи, не для броска, а чтобы удержать, пригвоздить к месту. И потом… его губы на моих. Жестко, отчаянно. В этом не было ни капли ласки — это был поцелуй как крик, как последнее средство что-то сказать, когда слова кончились.
Что я чувствовал? Пустоту. Глухую, оглушительную пустоту. Мозг отказывался понимать. Зачем? Зачем сейчас, здесь, на этом проклятом месте? Я уперся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но в моём движении не было силы. Не потому, что мне было противно… наоборот, даже... Не знаю!.. потому, что я не знаю. Я абсолютно ничего не понимал. Ни в нём, ни в себе, ни в этом безумном мире.
Он пошатнулся, его губы ненадолго оторвались от моих, и он снова приник к ним, но уже слабее, всего лишь короткое, влажное прикосновение. А потом его рука резко переместилась с моего плеча на шею. Пальцы впились в горло, перекрывая дыхание.
И самое чудовищное… я не сопротивлялся.
Почему? Неужели я хочу умереть? Возможно. В этом была своя горькая логика. Завершить всё здесь, на пике, отдав всего себя. Зачем он это делает? Чтобы убить меня? Чтобы спасти от чего-то худшего? Неважно. Я, наверное, заслужил это. Заслужил эту боль, этот конец.
Я закрыл глаза. Смирился. Мир сузился до жгучей боли в лёгких и до его лица передо мной, искажённого гримасой, которую я не мог прочитать. Звуки музыки пропали, сменившись оглушительным звоном в ушах. Свет прожекторов расплывался в багровые пятна. Я уже почти отключился, почти ушёл в ничто.
И вдруг — воздух. Резкий, обжигающий глотку. Я судорожно вдохнул, глаза сами распахнулись.
Что с ним?
Почему у него кровь? Алая, живая, она текла из его рта, стекала по подбородку, пачкала его белоснежную рубашку, превращая её в ужасный холст. Его лицо было бледным, как полотно.
— Эй?.. — хрипло вырвалось у меня.
Он пошатнулся ещё раз, его взгляд был стеклянным и невидящим. Я посмотрел вниз, на его руки, на свой костюм. Всё было в крови.
— Иван? — его имя сорвалось с губ шёпотом.
Он не отвечал. Его тело медленно, почти невесомо начало оседать. Я не поймал его, а просто рухнул рядом на пол, когда он безвольно растянулся на сцене. Огромный экран монитора показывал судорожные цифры: 89/70. Мне не было до этого дела. Всё его существо, вся его жизнь уходила сквозь мои пальцы.
— Иван, не придуривайся, — голос мой срывался, становясь тонким, детским. — Иван, вставай... н-ну пожалуйста, в-ставай... И-иван.
Его дыхание было едва слышным, хриплым посвистом. Каждый вздох давался ему с нечеловеческим усилием. Я не мог ему помочь. Я был ничтожен, беспомощен, как ребёнок. Я лёг рядом с ним, в тёплую, липкую лужу его крови. Какая разница, испачкаюсь? Пусть я утону в ней. Пусть это станет моим саваном.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Его глаза, ещё секунду назад полные огня, теперь угасали, но в них теплилась искра осознания. Я придвинулся, прижался лбом к его влажному, холодному лбу. Я чувствовал, как жизнь уходит из него, капля за каплей.
— Тилл... — его голос был тише шелеста листвы. Практически беззвучный выдох.
И тогда во мне что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно.
— Иван, я, наверное, люблю тебя, — выдохнул я, и эти слова, такие простые и такие запоздалые, обожгли мне душу. — Усни... вечным сном, з-зная э-это...
Боль, что обрушилась на грудь, была физической. Она вырвалась наружу рёвом, диким, нечеловеческим, надрывным. Я зарыдал, не в силах сдержать эту лавину горя, вины и осознания всей чудовищной несправедливости происходящего. И он... он тоже заплакал. Тихие, прозрачные слёзы покатились из его потухающих глаз. Когда он плакал, это всегда значило, что он счастлив.
И он умер. С тихой улыбкой и слезами на глазах.
Я обнял его окровавленное, бездыханное тело, прижал к себе, пытаясь согреть то, что уже нельзя было согреть. А что было дальше? Не знаю. Всё потонуло в густом, чёрном, беззвучном тумане, из которого уже не было выхода.
Will you cure me in the future? Ivan...
