Странная история мисс Аддамс

      У кого-то утро начинается с кофе, кто-то идёт варить кофе, чтобы кто-то выпил кофе.       Для кого-то это святая обязанность, ублажить призрак старого жильца, которого никто не видел, но все знают, что он есть.       Потому что каждый раз, когда матушка поднимает ставни, чтобы объявить о прекрасном начале дня из-за тумана за окном, дожде и сырости, они наровят отрубить ей пальцы, а наш домовой наградить своих жильцов проклятьем на ночь, утро и все оставшиеся мгновения вечности.       Его нрав смягчался чаркой свежесваренного ультрокрепкого кофе, что говорило о том, что призрак в доме при жизни был страстным кофеманом.       После маминого воскрешающего зелья стены буквально дышали в блаженной истоме, пока кто-то ползёт через болото, выцарапывая крышку детского гроба, чтобы приползти на завтрак, где тебя даже не ждут — все уверены, что ты придёшь вовремя.       Иначе быть не могло.       Дети играют.       Как? Неважно.       Последствия?       Для жизни — никаких.       Если умрёт — не страшно.       Аддамсы просто так не дохнут.       Дальше семейного склепа никто не уйдёт, если это был не другой семейный склеп где-нибудь в другой части света.       Или на других болотах.       Но такого почти не случалось.       Других болот я пока не видела.       Мокрая ночнушка неприятно липла к телу, мерзко опутывая икры. Мокрые ноги мёрзли, скользя по прелой траве, видавшей ни одну зиму. Та, вымораженная погодой, росла клочками, а Ларч стриг её по своему усмотрению.       Чем клочковатее, тем лучше.       Потом показались очертания мутных стекол оранжереи — матушка следила за тем, чтобы те были всегда пыльные и в разводах — где чёрная точка вдали, играющая с ветвями Икабода — Уэнсдей.       Как минимум это был намёк. На что только, оставалось догадываться. Чужой разум — потёмки. Особенно если это разум малолетней маньячки…       Та зачитывалась Франкенштейном Мэри Шелли.       Я мечтала принять ванну.       Она была суха, чиста и в отличии от меня мокрая одежда не мешала ей идти домой.       Она уже была дома.       От меня мерзко несло тиной, вызывая грешное желание вернуться откуда пришла и по настоящему сдохнуть.       Кожа от холода и после болотной воды была белее обычного, тени под глазами походили на два закопченных блюдца — ну просто красотка, когда есть с чем сравнивать.       А мне было…       По сравнению с матерью и сестрой, цветом кожи я скорее пошла в дядю, разминувшись с испанским корнями отца, при этом не дотянув до мертвецких белил моей мамаʼн.       «Сплошное разочарование».       — Ты опоздала, Пагсли.       Надменный голос сестры разрезал тишину сада. Всего-то стоило отвлечься и уйти в свои мысли. Грубо говоря, те мне были куда милее, чем сестра, которая не прочь меня укокошить, даже если это всё любя и в шутку.       — Будто ты не знаешь почему, Фрайдей.       Потому что Уэнсдей шутить не умела, а если да, то и юмор был сравним с чернотою бездны в подвале…       Её отстраненность и напускное высокомерие бередило нейроны моего головного мозга.       — Жаль, ничего не вышло.       Ты как всегда мне мешаешь, Уно.       Ветер лизнул уши недосказанным признанием.       Но это не было причиной когда-нибудь выдрать её косички, или же оставить её на них болтаться.       Она бы словила дикий кайф от приближающейся смерти.       Я не могла ей это позволить.       Пусть страдает от невозможности испытать обьятья Смерти.       По крайней мере, так скоро.       Мне бы действительно влетело, если бы с ней действительно что-то случилось.       Икабот спустил свои чудесные ветви, открывая возможность заползти в свою берлогу, а оттуда ушкандыбать отшаркиваться.       Что бы там не говорили приметы, в кладбещинской и болотной земле я была вся с ног до головы, и как бы мама не поощеряла детское неряшество, явиться в трапезную в извозюканной в грязи ночнушке — моветон.       На улице не было ничего, с помощью чего я могла бы смыть с себя причину табу, гуляющую среди простых людей, которое глызло переферию моего безсознательного, приводило к выводу, что если я не могу войти в дом, это не значит, что я не могу пролезть в окно?       А пролезть не значит войти, но как минимум, попасть туда, куда тебе было нужно.       А я была в своём праве, протягивая руки к ветвям дерева, что услужливо позволили ступить в их объятья, чтоб попасть в свою комнату в обход парадной.       Сестрица умудрилась законопатить гроб в илистую часть кладбища.       Сучка.       И как она только успевает это всё проворачивать.

***

      То, что в этой жизни, да и любой тоже, ничего просто так не бывает было понятно ещё с момента моего фееричного рождения и того, что детство моё прошло в навесном гробу, вместо зыбки, было всего лишь ещё одним гвоздем в гробу нашей «нормальноти».       Подарок бабушки Фрамп на первый день рождение сейчас был пуст, покачиваясь в углу моей комнаты.       Скрип-скрип.       Цепи едва-едва издавали свой всхлип, напеваемый сквозняками дома.       Будь это обычная семья я была бы в ужасе.       А так…       Бдучи Аддамс, этот знак внимания скреб моё сознание не самими радужными мыслями — отголосок той «нормальной» жизни верещал о том, что это очередное проклятие или подклад в нашу сторону.       Но я молчала не смея перечить старшим. Если мать восторгалась чучелам и папенька был счастлив её восторгам, я смела думать о том, что что-то не понимала, а раз не понимала, имею ли право осуждать?       Права не было.       Но были мысли. Глупые, смешные, навязчивые.       Где визиты бабушки с дарами, были чуть ли не прямым пожеланием смерти.       Непонятно только, отсроченной или ближайшей, но какой смысл в волнениях, когла кладбище было прямо за окном…       В прочем, так и было. Меньше чем смерти другу было желать здесь не принято.       От того, можно было не обманываться тем, что этот визит привет к чему-то положительному.       Бабушка Фрамп не любила Аддамсов, к которым ушла её старшая дочь, не разменивалась на сантименты, с куда более концетрированными эмоциями, чем проицировали на нас те, кто шёл на нас с вилами, копьями и прочей огнеопасной дребеденью. Та была бы рада, чтобы мы все вместе провалились под землю.       А она, как ближайшая родственница, соорудит здесь похоронное бюро.       Очередное «из».       В её глазах читалось призрение.       Оценка.       Вызов.       И полная разочарованность во всем, что она видела.       А недовольной старая акула была всегда.       У меня в ответ было лишь безразличие.       Ведь я Аддамс.       Аддамсам плевать на чужое мнение.       Меня не принимают.       Меня не желают.       Так зачем я должна тянуться в ответ?       Не должна, а значит не буду.       Так какого чёрта?       Развернушись в противоположную сторону от гостиной, где сейчас была «вся» семья, я предпочла общество семейной идиллии смешиванию глицирина и спирта.       Это было интересно.       Это было красиво.       Подарить цветам вечность.       Хотелось сохранить красоту чёрных роз, даже если мамаʼн безжалостно лишала стебли бутонов.       Что не так в цветах, чтобы каждый раз устраивать им четвертование?       Ответа нет.       Даже если это самый гуманный способ сбросить стресс, никого при этом больше не раня, мама только улыбалась, подспудой улыбкой.       Буквально говоря этими алыми губами, что роз на следующее утро будет изрезано куда больше, чем в прошлый раз.       Мама «казнила» их, испытывая некое удовлетворение.       Я же, что-то странное.       От неё разило пустотой.       Печалью.       И каплей неизбежного торжества.       — В этом есть своё очарование, karamia.       Томный шёпот отца никаким шёпотом не был, отчетливо слышно разносясь по оранжирее.       Папа никогда не умел сдерживать свои порывы.       — О, Гомес, если бы мама не была так… Вульгарна.              Оранжерея поджидала меня неожиданными, но предсказуемыми новостями. Или же нет.       Мама причитала о бабушке.       Отец её соблазнял, не теряя нити их разговора.       Что-то про «вульгарность», бабушку и о том, что я скорее всего пропустила, выколупываясь из гроба.       Оставалось только одно.       Подслушивать.       Моя информированность родительской точкой зрения была всего лишь одним из способов не сдохнуть в этом доме со скуки.       Пока этот дом не угрохал меня.       Я притаилась в проходе, за ветвями размашистого гибискуса.       Его тоже пригнала бабушка Фрамп.       Подарок на годовщину родительской свадьбы.       Примета гласила о том, что гибискус выживает ухажёров хозяйки из дому.       Как по мне, отца из дома ничто не выживет, и от матери не отпугнёт, даже если вдруг все подоконники зарастут кактусами, ни одна сора не закончится тем, чтобы не перейти в горизонтальную плоскость.       Даже если я ничего путного не узнаю, что мне помешает об этом забыть?       — Мадам всегда была обворажительна, но не так как ты, Тиш.       — О, Гомес!       В углу прохода мелькнуло что-то темное.       И если я ничего не смогу узнать из разговора родителей, то что мешает мне об этом узнать у того, кто там был…

***

      Врачи прогнозировали труп.       Но родилась я.       В некотором роде они были правы.       Но всего лишь чуть-чуть.       Прогнозы были не радужные.       Они ошиблись.       А может и нет.       Не знаю, как бы я тогда отреагировала, окажись в таком положении и в такой ситуации вообще, со стороны себя прошлой, то возможно бы согласилась с врачами.       Но какой смысл думать о плохом, когда все закончилось — закончилось ли? — вполне благополучно.       Удушье в утробе матери от трёх петель пуповиной вокруг шеи — таков был диагноз — на что мать кротко улыбалась, поднимая уголки напомаженных губ разглядывая результаты узи, стоически отказываясь делать аборот.       На компромисс кесаревым сечением она тоже ответила эскулапам гордым отказом.       Я бы наверное согласилась.       Не знаю, что ответил второй родитель, то бишь мой отец, но зная его, он скорее принял предложение медиков, как вызов.       Мы Аддамсы, и мы умеем стоять на своём.       Даже если это вопросы жизни и смерти.       Что стало с заведующим генекологии мне было по барабану, ибо уже тогда, шок, истерика и страх поджидающей меня смерти щекотал нервы.       Если бы маман согласилась, быть бы мне сейчас на семейном кладбище мёртворождённой, а не это всё.       — Иногда, я искренне сожалею о том, что моё мнение в тот момент не учитывалось.       Сестра, будучи старше меня всего на год, вынырнула из тени так же внезапно, как и появилась.       Чего таить, это было страшно первые раз восемь, последующие разы заставляли замирать сердце с дыханием в легких, а на тринадцатый раз то вообще перестало биться.       По крайней мере, на внезапные появления кого-то из членов семьи.       Недовольная мина Уэнсдей вызывала аналогичное желание, никогда не быть с ней знакомой.       Но она моя сестра.       И ближайшие восемнадцать лет своей жизни, ну или те, пока я не докажу, что смогу покинуть отчий дом, как Аддамс, желанию этому не суждено сбыться.       Если только она не сбежит раньше, чем это сделаю я.       — И тебе доброе утро, Уэнсди, — несмотря на то, что это было общепринятое сокращение её имени, оно скрипело у меня на зубах точно также, как и первая часть моего имени.       Фрайдей, несмотря на всю свою отмороженность была Аддамс.       А Аддамс — это мы.       Аддамс — это я.       И мне нельзя забывать об этом.       — И тебе всего печального, Пагсли, — честно не знала, что именно означает мое имя, но нормисы считали его подобием клички, что было далеко не так.       Но об этом им было знать не обязательно, как и мне не было какого-то определенного дела в том, что обо мне говорят.       Ведь Аддамсы на слуху у многих.       И периодически, первые несколько лет жизни, мне было дейсвительно интересно, какие слухи о нас говорят.       По началу было обидно, дизориентируеще, но после приезда бабушки Аддамс, которая сыграла в этой жизни не самую последнюю роль, в прочем, как и Фрамп, я взглянула на эту ситуацию по новому, заведя дневник сплетен, которые гуляли вокруг нашей жизни, семьи и быта.       Начиная с трупов младенцев, поедаемых на обед, заканчивая тем, что мы чертовы сектанты, и нас надо сжечь раньше, чем мы кого, прости Господи, не свели на тот свет.       Больно надо.       Обычно эти «кто-то» справлялись с собой сами.       Те психи, решившие, что петарды дяди Фестера, покойного лет эдак двадцать, зарытые на семейном кладбище — сокровища канкистадоров, доказав, что карма таки существует, подорвались на них же из-за истекшего срока годности реквизита, тоже не наша проблема.       Но увы, попробуй объяснить это раъярённой толпе.       Проще уехать.       И наша семья сорвалась из какого-то протестансткого городка, забытого на карте мира, в сторону Нью Джерси, поселившись в доме на отшибе с привидением-мизантропом в основе крипты Аддамс Холла.       Когда слушала эту отповедь из уст бабки, которая в моей жизни играла не самую последнюю роль, у меня волосы становились дыбом там, где можно, и там, о чьём существовании я даже не догадывалась.       Вспоминать, как мать мило улыбалась, принимая окровавленное тело из рук свекрови на руки, было, как минимум, странно.       Помнить, как тебя впервые в жизни примотали к стене за первый плачь — дико, зато было понятно, что больше слез от меня они точно не услышат.       Ведь там, я скорее всего умерла, но родилась заново.       Здесь.       Хотя честно не помню и мига, как переходила за мифическую грань, как и всякую сверхъестественную чушь, которая должна была произойти, если ссылаться на литературу, что скорее всего было брехней, когда в действительности в этой реальности, если задумываться, творилось черти что, а вокруг старого особняка росла изгородь дьявольских силков… Всякие «гиенны огненные» и «страшный суд», да встречи с демиургами, можно было вычеркнуть из списка, как продукты массмедия и миссионерского хайпа на священном писании…       То что это была другая реальность — было понятно с первого шлепка по заднице, мутно-черного одеяния моей новой матери, глубоко любящего вздоха отца шепчущего томные признания распластавшейся на кушетке роженице.       Врач акушер издавал непонятную тарабарщину, как мне кажется, дребезжащими губами — его речь была таким же едва понятным набором звуков, как и томные придыхания моих родителей. За исключением того, что «вечно влюбленные» ворковали не затыкаясь, а эскулап… Был далёк от прелестей сказительского или какого-либо искусства.       Кто больше всего в сложившейся ситуации паниковал, врач, мои новые родители или же я — было делом десятым.       — Истерика, с кем не бывает, — проворковала моя бабка — перехватывая меня у юной медички, загодя забрав от родителей, что были глубоко заняты друг другом — закрыв обзор на палату своими длиннющими лохмами, и была такова, унося меня только родившуюся из отделения, казалось бы наплевав на все видимые и невидимые запреты.       Они по-моему волновали только больничный персонал, который так же быстро стих, как я вылетела вперёд ногами из влагалища своей матери, под резкий хлопок по заднице от точно не медсестры — та была в ужасе, перекрикивая мой альт своим тенором.       Я, мать моя женщина, только что родилась и была в полном праве бить своей луженой глоткой стёкла в окнах родильной палаты, что, к слову и случилось!       Будь я более информирована на тот момент: «кто и когда меня родил» — поставила бы на то, что эта женщина испытывала скорее дикий оргазм, чем адские боли в момент, когда тебе кажется, что от давления раздвигаемых тазовых костей у тебя лопаются барабанные перепонки, и меньшее, о чём ты сейчас думаешь, так это о своём моральном облике, когда кажется, что ты вот-вот сдохнешь.       Да и о каком моральном облике может идти речь, после того, как при соглядатаях из тебя вылезает маленькое чудовище вперёд ногами, а не как положено головой, обмотанное пуповиной, и разрывает тебе всё, что можно и нельзя…

***

      — Ничего интересного.       — Ничего необычного.       — Избавте меня от этого!       — Не драматизируй, я не думаю, что после этой «перепалки» появится ещё один Аддамс.       — Если бы твои прогнозы были верны, — детская лопата наткнулась на что-то твердое.       Наверное, могила дядюшки Уолли…а может и нет.       Лишь бы не бабушкины зелья, которые она закопала до следующей весны. Иначе хана зельям, и нам.       Весь эксперемент к коту под хвост.       Если раньше я раскапывала захоронения в целях научных изысканий, не надеясь откопать кого-то или что-то, в мечтах раскатывая губу на что-то кроме остатков следов жизнидеятельноти человека или не только человека — романтику раскопок и наивные мечты студента-землекопа никто не отменял.       Вдруг клад.       Клада не было.       Зато были горы керамики, черепков и мусора, который за не имением альтернатив нужно было хоть как-то стратифицировать, занося количество откопанных черепков в таблицу, попутно заполняя отчет о проделанной работе.       Которая была чуть менее увлекательна, чем склейка во время реставрации той глиняной утвари, которая находилась на нашем пути рыцаря лопаты и земли, где твоя броня — это москитная сетка и дождевик, на случай непогоды и атаки кровососущих тварей.       В виду нашего с сестрицей времяпровождения, я могла заниматься любимым делом не покидая дома.       Да и какой смысл, если дальше забора — ужас неизвестности.       Да и кто сказал, что ребенку неопределенного роду и племени в большом мире будут кисейные гуши и манные берега за пределами его Альма Матерь?       Вот и я о том же.       А игры на свежем воздухе — всегда игры.       Главное не угробиться, ведь, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, а ещё лучше не пыталось тебя ушатать саперной лопаткой по хребтине.       Вариант, конечно, беспроигрышный, но кто сказал, что надежный?       — Копай.       Сестра тарашилась своим немигающим взглядом, крутанувшись вокруг своей оси. Черная юбка красиво прошуршала во время разворота.       Если бы не тусклый свет пасмурного дня, она была бы еще более прелестна.       Как дохлая рыба, с семью пядями во лбу.       — Я копаю, я пашу, как сейчас взмахну лопатой, и кого-нибудь прибью.       Исполнять укозания хотелось чуть меньше, чем ёрничать.       — Не нарывайся.       Всё-таки лопата в руке была бы ей к лицу.       А грязь, в отместку за утро, ещё лучше.       Но детище Мерри Шелли было ей ближе.       Но кто я такая, чтобы её высочесво «белоручка» касалась чего-то, что лежит под её ногами.       — Из нас двоих лопата всё-таки только у меня.       Была.       Мастерком в своей руке, она могла разве что пырнуть меня в печень.Уж больно эффектно сверкал в закатных лучах газового светила тёмный металл инструмента.       Но она бы этого не сделала.       Наверное.       Или да?       Мария Антуанетта сидела рядом с надгробием кого-то из родни.       Уэнсдей в кои-то веки пребывла в благодушном настроении духа.       Её лицо не было похоже на маску восковой фигуры, и казалось в тенях этого мрачного поместья куда более живым, с приездом Мадонны. Если брать в расчет все оттенки серого и мертвецки белого, можно было бы подать заявку на кинопробы на очередную роль жертвы Ван Хельсинга.       Мадам бы оценила.       И бабушка Аддамс тоже.       Несмотря на взаимную нелюбовь матриархов клана, они были до жути похожи.       — У меня книга, думаешь, кто кого пришибёт первым? — вернула та колкость на шутку.       — Если только это не библия, а в ней не кирпич.       Но кто сказал, что кирпич не поместится в «Прометее»?