Абьяд

Дешрет уверен, что его жрец служил ему только потому, что у него белые волосы.    Смотрит на него, потому что у него белые волосы.   Ему плевать, что у его Бога золота немерено, армия верных и сильных солдат, власть над джиннами и земли, простирающиеся на долгие и долгие мили. Насколько сильно его божество, насколько оно властно и жестоко или милосердно и кротко — плевать, ведь все это меркнет и загнивает на фоне его белоснежных волос.   По крайней мере, Дешрет так думал. Другой причины, почему его жрец служит ему, а не кому-то другому, он сейчас не видел.    Хотя… лучше бы он вообще сейчас ничего не видел.   — Очень жаль, что вы не можете задержаться, Руккхадевата, — мягко шептал Касала, без какого-либо стеснения поднес ее руку к своим губам и поцеловал.   При этом не склонившись в почтении, даже не опустив подбородка, припал губами к ее костяшкам, смотря прямо ей в глаза.   — Не так уж и долго меня не будет, — ответила она ему, не отнимая руки и заливаясь странным зеленоватым румянцем.   Руки их легонько сжались. Руккхадевата прищурилась в мягкой улыбке, кончики ее волос будто засветились,и она сделала шаг навстречу. С полным игнорированием слуг и простых людей у подножия храма, совсем позабыв, что Дешрет стоит рядом и, вообще-то, тоже провожает ее. По глазам было видно — весь ее мир сузился до стоящего перед ней Касала, приподнявшего свою маску, чтобы видеть ее и зеркалить взгляд полный страсти.   Разве может жрец позволять себе такое?   Разве может жрец любить другого Бога, когда его Бог стоит рядом с ним?   Дешрет в нетерпении выдыхает, поднимая своим настроением пески и нагоняя тучи, в которых уже громыхает гром.   — Поторопись, — говорит он, не в силах смотреть на них, — бури в этом году суровые. — и как бы ненавязчиво поднимает взгляд к небу, будто оценивая обстановку.   Зря, наверно, он глаза поднял… а может и нет. В небе сверкнула молния, стоило только услышать звук, похожий на короткий поцелуй и тихое, еле слышное прощание. Если бы он это увидел, то весь город бы занесло песком за несколько минут.   Когда он опускает взгляд, Касала уже кланяется ему, что-то говорит и уходит вглубь храма, зазывая слуг и раздавая им поручения. Будто и не было Руккхадеваты, такого интимного прощания, в котором Дешрет явно был лишним — это все казалось сном.    Как долго это все происходило? Неужели намного дольше, чем Дешрет знает.   Те взгляды, касания, комплименты, что воспринимались Дешретом как что-то незначительное и временное переросло вот в это? Или это, наоборот, появилось из-за долгой близости его жреца с Богиней Лесов?    Зачем же тогда прислуживать ему, если есть она? Путешествовал бы с ней, нес ее волю и мудрость в новые поселения, сочинял ей молитвы, строил храмы с алтарями и целовал бы ее сколько вздумается. Почитал ее силу и волю, стоя перед ней на коленях, и клялся бы ее именем, что посвятит ей всю свою человеческую жизнь, ведь она — его Бог, которого он так любит, так почитает, и в которого так верит.   Дешрета тошнит.    Касала мельтешит перед ним, взмахивает посохом, исполняя ритуал, за которым он не следил. Таскает к нему свитки, спрашивает о его самочувствии, о поручениях на день. Преподносит ему на золотом блюде угощения, напоминает об аудиенции с какими-то людьми и Богами, на которых у Дешрета ни сил, ни желания, и смирно стоит рядом с ним, ожидая от него приказов, ведь свою основную работу он и так уже сделал.   Ни словом, ни жестом, ни чувствами он не давал намека, что скучает за Руккхадеватой, которая странствует вот уже несколько месяцев. Не выказывает активного почитания другим Богам, лишь скромное уважение, которое и должен оказывать человек его уровня высшим существам.   Так и должен вести себя жрец.   Он выбрал своего Бога и служит ему, а Бог выбрал его и позволяет ему служить.    Так почему он готов кланяться чужой Богине, пока Дешрет стоит рядом с ним?   Почему Богиня считает, что она в праве забирать его жреца. Его внимание, его обожание, его любовь.   Дешрет в которых раз слушал жалобы пустынников вполуха, не желая разбираться с их проблемами. Отправить туда матр для помощи — и все. Отсыпать немного золота и дать рабов — и все. Их проблемы казались чем-то незначительным, чем-то настолько приземленным, что Дешрет уже представлял, как после этого унылого собрания уйдет к себе и откроет трактат о растениях, когда-то подаренный Маликатой. Его знания полнились, договор с Апеп только креп, земли процветали, укрепляя его власть, а он сидит здесь и по десятому кругу объясняет пустынникам, что их проблема давно бы решилась, если бы они слушали его, но нет, те уперлись своим человеческим упрямством, заявляя, что новая политика Дешрета нарушает традиции.   Взгляд невольно бросился на стоящего рядом Касала. Жрец стоял справа от Дешрета, скрестив руки за спиной и единственное, что с своего сидячего положения мог увидеть Дешрет была вздымающаяся в раздражении грудная клетка. Обычно терпеливый жрец своей переменой заставил чувства обостриться и он невольно начал перенимать настроение жреца: злость, волнение, каждая клетка его тела прерывисто трещала в негодовании и нетерпении, посылая эту волну ему. Его жрец хотел, чтобы пустынники ушли.   Да. Тогда бы и Дешрет и Касала разошлись, ведь вернулась Рукхадевата, отдыхающая в своих покоях и, наверняка, ждущая с этого унылого совещания жреца, чтобы поведать ему о своих странствиях, о своих планах, а тот небось падет перед ней ниц, начнет свою исповедь, как он ее ждал, как лелеял мысли о скорой встречи и изойдется в благодарности, что та снизошла на него. Так ведь это происходит?   — Знаете, я могу предложить вам высказать свои идеи. — Дешрет оперся о стол, придавив ладонью карту страны, — Давайте, наконец, найдем компромисс.   Касала фыркнул, зло сжал пальцы и тихо вдохнул воздух, обжигая им грудную клетку.   Обсуждение затянулось до ночи и грозилось занять весь следующий день, но смертный человеческий организм дал знать о себе. Дешрет высушил их до дна, не оставив им сил для споров. Они уже были согласны на все, лишь бы Дешрет угомонился и, наконец, отпустил их спать.   Касала, стоящий рядом, уже не выдерживал.   — Прошу вас, — говорил он, смотря перед собой, — людям нужен покой. Мы можем продолжить утром.   Касалу тоже нужен был покой. Дешрет покосился на него, чувствуя, как болят его мышцы и голова, как дрожат колени под тяжестью собственного веса и как тянет позвоночник, не в силах держать голову и спину прямо. Бедный смертный человек.   Он извел своего жреца, чтобы тот в беспамятстве не бежал в объятья Руккхадеваты. Но чувствует его и понимает — побежит. Да еще как! На негнущихся ногах, будет падать, но пойдет к ней.   И ведь дойдет… потому что вот она — живая вода, что дает ему сил, даже в таком состоянии. Подзывает к себе подойти и испить.    Чужая Богиня.   Гнев поднимается вместе с ветром на улице.   Кивок заставляет пустынников измученно выдохнуть и поблагодарить своего Бога. Касала провожает их в гостевые покои и уходит. Сначала в сторону главных залов, говорит с прислугой, удостоверяется, что работа сделана и идет туда.    Руккхадевата улыбается ему, принимая его в свои объятья и забывая про недописанные пергаменты. Разрешает ласкать пальцами свои длинные белые волосы и тихо рассказывает о своем путешествии, что нашла прекрасное место для нового города, что она планирует покинуть пустыню и начать полностью застраивать те дикие джунгли под новые деревни. Рассказывала, что хочет попросить одолжить у Дешрета рабов и архитекторов, чтобы начать строительство академии, которую она так мечтала построить, еще когда они с Дешретом только познакомились.   Касала, как и все люди, молод и глуп, им никогда не познать тех знаний, что хранят в себе Боги. Человеческое сознание не в силах осознать ту разницу во времени, ведь эти слабые существа понимают только силу и, видимо, тот факт, что Руккхадевата старше его на несколько столетий Касалу вообще не беспокоил, как и сама Богиня не беспокоилась о том, что Касала юн и смертен.    Разве могут Боги испытывать к смертным жалким людям не покровительственные чувства?    Дешрет, к своего позору, этого не знал.   Не понимал.   Но смотрел.   Смотрел, как его жрец почитает другого Бога, смея своими ладонями скользить по ногам под подол ее наряда, оскверняя ее тело своими касаниями, губами, своим желанием. Она разрешает ему, сама хочет, льнет к нему, стонет и сжимает свои пальцы на его затылке.   Боги развлекаются с смертными — это не секрет. Но от чего-то Дешрет не видел в этом развлечения, он чувствовал в себе неловкость, злость, за то, что влез в что-то непонятное, неощутимое. Стоит ему только увидеть, как замыленно выглядят глаза Руккхадеваты, когда она смотрит на его жреца, как теплеет ее сила, когда тот касается ее живота и как в груди ее расцветает долгий вдох от близости человека, которого она к себе подпустила. Которого выбрала для себя. Он не должен был видеть чужую привязанность. Особенно, если она идет от другого Бога.   Утром он отпускает пустынников в свои земли, так ничего и не решив, потому что те от своих претензий открещивались, не желая вызывать его на новую беседу. После их ухода слушает от Руккхадеваты все то, что она говорила Касалу, разрешает ей взять его рабов и архитекторов, дает матр для безопасности, отсыпает золота и артефактов, утверждает с ней даты и ждет.   Ждет, что она попросит отпустить Касалу с ней в путешествие и не вернет его. Ждет, что сам Касала начнет молить своего Бога о милости подарить ему свободу и уйти с Богиней на восток, в непроходимые леса.    Они молчат. Обмениваются теплыми взглядами, как обычно непринужденно общаются, касаются друг друга. Касала говорит, как она сегодня прекрасна, и даже Селестия меркнет перед ее красотой. Та смеется и заливается своим нечеловеческим зеленоватым румянцем. Но они молчат. Никто из них не зарекается, что между ними что-то есть, что они хотят прожить весь отведенный Касалу срок вместе. Никто более его ни о чем не просит, не спрашивает. Касала как обычно интересуется его самочувствием, планами и приказами. Руккхадевата говорит с ним о своих идеях, спрашивает его мнения, говорит, что после постройки академии, она хочет попросить у него благословить пару ученых с его земель и отпустить их на ее новые земли.   Касала в их дела не лезет, занимается своей работой.    Внутри Дешрета что-то гложит. Не то недовольство, не то смятение, не то чувство, что он не может удержать что-то для себя важное.   Зря он следил. И так все знал, зачем полез смотреть и слушать. Что он хотел? Убедиться, что да, так и есть, его жрец признает другого Бога, отдается этому Богу, что они даже не скрывались ни от кого. Просто Дешрет был слеп и никак не думал, что Богиня Мудрости променяет знания на утехи с человеком в службе у него. Этого он хотел?   Его подруга, с которой он уже столько веков дружит, его правая рука, сейчас благодарит его за щедрость, обещает распространять и его мудрость на своих новых землях и в будущей академии, что не даст его наследию пропасть, а он еще утром ненавидел ее за то, что она забирает его жреца.    Но это ведь нормально? Жрец должен быть верен только своему Богу. А она бы не стала обманывать кого-то, чтобы утешить свое желание… просить за смертного? Ну, что за глупость!   Камень с души почему-то никуда не уходит.   — Ты же понимаешь, что он умрет? — спрашивает Дешрет, смотря куда-то сквозь ее счастливое лицо.   Голос его сух, как и погода на улице. Он переживает за кого-то? Ревнует и не хочет отдавать свое? Не понимает.   Руккхадевата смотрит на него странно, с таким неподдельным непониманием, что внутри появляется чувство какой-то ненужности. Зачем он туда полез? Зачем вообще сказал это? Что он хотел донести своими словами? Люди смертны, она сама это понимает. Касала, может быть, по-человечески недалек, но не похоже, что он переживает о своей смерти настолько, чтобы обременять своим существованием ее жизнь. И тем не менее, он это делает, хотя может загнуться прямо сейчас, пока лечит корчившегося от боли в животе матра где-то в глубине храма.   — Ты про Касала? — уточняет она, и Дешрет незаметно дергается в недовольстве. Почему она вот так спокойно зовет его жреца по имени, не титулом?   — Про Касала, — с невольным напором отвечает ей Дешрет и вновь жалеет, что открыл рот.    В ее глазах будто разбилась несбывшаяся мечта и Дешрет поспешил извиниться. В лице ее отражается грусть и тоска, но нет ни капли сожаления или горечи, она не извинялась.   Дешрет ощущал их чувства, слышал их перешептывания, но понять слова почему-то не мог, разбирая в своей голове лишь прерывистый ветер. Руккхадевата пыталась в чем-то убедить жреца, очень долго что-то говорила и с каждым словом прижималась к нему все крепче, Касала гладил ее плечи, пока она сидела у него на коленях и целовала его скулу. Касала тоже о чем-то говорил ей, кажется, спорил, но не отнекивался, целовал ее шею и что-то обещал.    Вдруг Дешрет ловит на себе хищный взгляд Руккхадеваты и спешит уйти.   Они не прекратят свои встречи, будут наслаждаться каждой минутой друг с другом, с дерзостью не замечая все те препятствия, что могут быть между человеком и Богом — это видит Дешрет и в очередей о раз прикусывает язык. Почему тогда она не просит за него?    Почему он так и не подошел к нему с мольбой ни вечером, ни через месяц. Его Богиня где-то там в влажных и непроходимых джунглях строила новый город, академию, а он остался здесь, с ним, и от этого в груди невольно плескалась ликование. Как его жрец на самом деле ему верен, несмотря на свои человеческие чувства.    Это осознание, что он приоритет, постепенно приводило его в нормальное состояние. Буквы из новых трактатов не били в глаза, эмоции не брали верх над разумом. Его порочный жрец, решивший любить какую-то Богиню так, как никогда не любил своего Бога, все равно выбрал остаться с ним.   Каждому Богу свой жрец. И Касала — жрец пустыни.   А если Руккхадевате так хочется верующего человека под боком, то пусть ищет кого-то в своих лесах, возводит свои храмы и принимает ласки от других, от своих последователей.   Невольно забывшись в этом радостном умиротворении, он пропускает целый вечер и совсем забывает про встречу с Себеком, которого Касала кое-как угомонил и отправил в гостевые покои отдыхать. Дешрет слышал недовольное шипение друга за километры, но выходить к нему не спешил, давая Касалу справиться с ситуацией.    — Только не говорите, что не собираетесь ложиться спать. — Касала подходит к нему, ставит перед ним чашку с какими-то заваренными травами и тарелку фиников, — Вы можете сделать это сейчас и отдохнуть, встречу я осмелился перенести на завтрашний вечер.   Не уходит, ждет пока его наставления выполнят. Дешрет смотрит на него, а Касала на него и внутри что-то хрустит.   — А где твоя маска? — как-то потеряно спрашивает он и шарит рукой вокруг себя, не отводя взгляда.   — Себек ее сломал. — бесцветно отвечает Касала, намеренно говоря о нем без уважения, без титула, прекрасно зная, что может отхватить за то, что смеет так говорить о Боге.   Он подходит к кровати, на которой сидит Дешрет, огибает его и падает ему соколичью маску, которую он не мог найти, ведь та лежала за его спиной.   — Ты… — Дешрет не находится, принимает маску, не отводит взгляд от его лица.    Кажется, они впервые видят лица друг друга вот так, открыто.   — Ты почему не ослеп? — спрашивает Дешрет и хмурится, когда Касала в непонимании поднимает бровь и позволяет себе посмотреть на своего Бога, как на идиота.   — А почему я должен слепнуть от лика своего божества? Я не пустынник с дороги, я — жрец. — говорит он все с тем же выражением. — Вы так хотите лишить меня глаз? — и прыскает, легко улыбаясь.   Дешрет сглатывает.   Какой его жрец оказывается надменный.   — И как я тебе?    Касала мягко улыбается, чуть склоняет голову и, действительно, разглядывает его. Дешрет вздрагивает, когда рука Касала тянется к его лицу, убирает челку, ощупывает пряди между пальцев и лениво моргает, даже не пытаясь избавиться от того марева, что на него так внезапно нашло.   — Красивы.   Дешрет выдыхает и ждет еще, но Касала молчит.    Хочется услышать все то, что он говорил Руккхадевате, что Дешрет прекраснее оазиса для уставшего путника, что ни один цветок в мире не сравнится с ним, что красота самой Селестии меркнет перед ним. Хоть что-то подобное, а не скудное «красивы».    Он осторожно придвигается поближе, мелко дышит. Касала не меняется в лице от близости своего Бога. Пальцы державшие прядь волос, осторожно скользят по виску. Касала вдруг начинает хитро улыбаться, меняет положение головы лишь немного, но достаточно, чтобы создать видимость интереса. От того, как его Бог замирает в его руках, он наконец-то понимает, что от него хотят.   — Так прекрасны, что ни одна Муза не способна так вдохновить, как вы.    Воздух застывает в груди, а сердце замирает. Дешретзамер вместе с ним.   — Мой Бог, — пальцы проскользили по лицу, убрали выбившуюся прядь волос за ухо и ладонь охладила горящую щеку, — вы — доказательство того, что глаза могут быть изумительнее солнца.    Руки Дешрета ложатся на его бедра и тянут к себе ближе, пока лоб не утыкается в живот.   — Воплощение созвездий на небосводе.    Пальцы Касала давят на затылок, глубже зарываются в белые волосы и мягко гладят, вырывая из Дешрета томный вдох, пока его собственные руки оглаживают бедра, забираются под разрезы шендита и сжимают ягодицы.    — Волосы словно шелк, — продолжает говорить Касала, пропускает сквозь пальцы белые пряди, — мне нравится их касаться.    Дешрет тихо стонет упиваясь мягким голосом своего жреца. Хочется сказать ему не останавливаться, продолжать обожать своего Бога подобным образом и слушать и слушать и слушать как он прекрасен для него, пока Касала млеет в его руках, тянется на встречу и нежит его в ответных ласках.   Мир потихоньку начинает разрушаться.   Жар пустыни обволакивает тело, Дешрету всерьез кажется, что он задыхается, чувствуя спазмы тела от высокой температуры, но чтобы отстраниться и мысли нет. Его зубы подцепляют пояс и тот падает на пол, глухо звякнув. Ткани льняной одежды тяжелеют под собственным весом, опадают в стороны, придавая фигуре бесформенность и позволяя рукам Дешрета забраться выше, огладить поясницу, талию, вновь спуститься к бедрам и по новой сжать ягодицы. Касала подставляется под его руки, тяжело дышит, с трепетом очерчивая пальцами плечи и шею.   — Не молчи. — выдыхает Дешрет ему в живот, — Не молчи, говори.   — Ох, — лукаво выдыхает Касала и улыбается еще шире, щуря глаза, — неужели Мой Бог настолько тщеславен и нарцисстичен, что его возбуждают только мысли о его превосходстве.   Заострившиеся ногти впиваются в кожу и Касала запрокидывает голову, сдерживает болезненный стон, пока внизу недовольно блестят два желтых глаза, смотрящих на него исподлобья.    Поглаживания прекращаются и Касала опускает взгляд. Дешрет с каким-то внутренним волнением замечает в глазах напротив азарт, бесов и чертей из самой глубины бездны, и уже готов поклясться, что там, в темной радужке сверкает молния. Пальцы напрягаются сами собой и ногти рвут тонкую человеческую кожу.    Они оба чувствуют, как стекает кровь по бедрам, по пальцам, но Касала от чего-то выглядит довольным, словно не он сейчас дразнит зверя, не он сейчас нагло улыбается прямо перед лицом своего повелителя. Человеческая рука покидает волосы Дешрета, собирает на свои пальцы кровь и подносит к его губам.   Дешрет никогда не пробовал людей на вкус, до сего момента упиваясь лишь одной Маликатой, и уже размыкая губы и чувствуя тяжесть на языке он думает, какие люди невкусные, даже их кровь — их жизнь, на вкус так ужасна, что жидкое горячее золотое текущее по его собственным венам, кажется с ничем не сравнимой сладостью. И тем не менее он лижет, вкушая вязкий вкус человеческой крови и млеет, как дикий хищник. Он дергает тело на себя и припадает губами к ране на ноге, оставленной им же и пьет. Кусает до болезненного скуляжа сверху, широко облизывает языком и обхватывает губами, засасывает кожу в рот. Человеческая кровь вызывает у него жажду и тошноту, но до того приятную, такую терпкую, что упругое мясистое бедро действительно начинает казаться деликатесом. Цепкая хватка запрокидывает ногу на плечо и зубы впиваются в внутреннюю сторону бедра, с такой силой, что слышится треск кожи.   — Не надо меня есть, — раздается сверху и Дешрет замирает, отодвигается, облизывается.   Лицо Касала не выражает ничего такого, что могло бы заставить Дешрета остановиться. Не было ни злости, не отвращения, не было и страха, был лишь хитрый прищур и обкусанные губы, но он останавливается, смотрит.   — Я не еда. — бесцветно говорит жрец и несмотря на хватку, опускает ногу, наклоняя корпус ниже, — Может, мой Бог сам скажет мне, чего он так хочет? — с жаром выдыхает на самое ухо, — Я сделаю все, что мой Бог пожелает, ему надо лишь попросить.   Кажется темнеет в глазах.   Смертный человек хочет, чтобы Бог его просил.   На языке начинают вертеться оскорбления, колкости, хотелось грубо указать жрецу на его место, но в сознании почему-то возникает Руккхадевата. Неужели она тоже просила? Даже подумать смешно: Богиня Мудрости и Лесов, Дендро Архонт, умоляла смертного человека о подобном снисхождении к ней — Богине? А может подчинялась она подобным образом, потому что это был человек самого Дешрета? Избравший его, давший титул и власть — не показатель ли того, что человек достоин…    Дешрет шумно сглатывает, утопает в собственных сомнениях и догадках.   Рукхадевате нравятся такие люди?   А ему?..    Мысль о внешности, которая сидела в его голове с момента «прозрения», куда-то пропадает, кажется, на совсем. Возможно, Касала возжелал Руккхадевату, потому что она подчинялась? Потому что вот настолько Касала властен и порочен, что не стесняется обращаться в подобных заявлениях даже к своему Богу?   Касала вырывает из хватки свою ногу. Ставит стопу между смуглых бедер и начинает давить ей на простынь.    Дешрет чувствует, как вместе с простыней натягивается ткань его шандита, как это грубое льняное волокно трется о чувствительный пах. Хочется большего, хочется касаний, тепла и тяжести тела — он все это получит прямо здесь и сейчас, если сделает так как Касала хочет.   — Я… Я хочу…    А как вообще должна звучать просьба.   «Я хочу овладеть тобой» «Я хочу разделить с тобой ложе» Или простое «Хочу секса»   Что он должен был сказать, чтобы Касала выполнил его просьбу и сам Дешрет не задохнулся от возмущения к себе.   Он шумно выдохнул.   — Я хочу… разложить тебя на этих простынях. Хочу чувствовать твое горло и язык на своем члене. Хочу, чтобы ты задыхался от удовольствия, объезжая меня. Хочу, чтобы ты умолял меня остановиться и дать тебе отдохнуть. Хочу знать, что я твой единственный Бог… — этого он хотел, но так и не осмелился сказать, проглотив все остальные слова.   Касала ждал терпеливо, но скучающе. Ведь прекрасно знал, что его Бог хочет и ничего не делал.   Интересно, а сколько вот так ломалась Руккхадевата,прежде, чем отдаться, высказав человеку все свои желания.   А почему собственно Дешрет не может взять то, чего хочет? Без всяких просьб и уговоров.    Он бросает дерзкий взгляд на жреца, тот никак на этот взгляд не реагирует мимикой, но рот открывает:   — Начнете воплощать задуманное — придется трахать труп. Я просто так не дамся, в подобных принуждениях нет удовольствия, вам ли не знать.  — говорит Касала со всей серьезностью, будто знает, что Дешрет собирался сделать, словно прочитал его мысли. Дешрет даже пугается, может ли простой смертный обладать такой силой?   На его догадки Касала молчит. Может, и правда, не слышит, не читает мысли, просто уже имел дело с божеством, и знает, как оно себя поведет. Ведь так, да?   Со сколькими Богами он провел ночь?   — Я готов ждать столько, сколько потребуется. — мягко говорит Касала, — Ну, или пока в эти стены не вернется Богиня Мудрости. — ненавязчиво так сообщает, даже титул тянет приторно и щуриться с издевательским огнем.   Проклятый шакал.   Вот так просто у него все оказывается.   Они еще не целовались толком, а он уже готов променять своего Бога.   — Секс, — сквозь зубы. — Я хочу секса, — Касала наклоняет голову и Дешрет отводит глаза, — с тобой. Хочу тебя. — щеки горят, отдают неприятной желтизной, он глубоко и громко дышит. — Доволен?    Касала молчит. Дешрет боится повернуться, потому что кожей чувствует: не доволен. Но сказать больше он сейчас не сможет. Язык не поворачивается.   — Хм, — доносится до его уха, — на первый раз доволен.    Голова поворачивается резко и сама собой, брови взметнулись вверх.    Хочется поставить человека на место, напомнить кто есть кто, а то что происходит сейчас не более, чем терпимость к надменному человеческому поведению и то, что происходит сейчас не более, чем разовое снисхождение   Слова застревают в горле, когда Касала сбрасывает с себя одежду, демонстрирует свое тело украшенное рисунками и золотыми украшениями, и опускается на колени между расставленных ног.    Дешрет помогает стянуть с себя шендит, наслаждается движениями пальцев по своей коже и нетерпеливо толкается бедрами вверх. Касала берет его ладони в свои, подносит к губам и целует костяшки, выводя большими пальцами круги по тыльной стороне.   Сухие губы мазали по пальцам, язык обводил фаланги, а зубы прикусывали запястья. Дешрет был готов вечность упиваться этим моментом, запомнить каждую секунду, каждый поцелуй и унести это все с собой в небытие, лишь бы продолжать проживать этот момент. Движения Касала уверенные, он тянет его ладони к своему лицу, проводит по щекам, волосам и цепким движением заставляет сжать волосы на затылке, после чего подается вперед и вбирает член в рот. Дешрет задыхается, двигает бедрами на встречу, сжимает волосы и хрипло стонет, когда Касаланамеренно задевает кожу зубами. В глазах все так же беснуется хитрый блеск.   Прямо в душу своими глазищами смотрит и насмехается.   Зубы сцепляются до боли, лишь бы не сказать сейчас лишнего, лишь бы не признать жреца, как равного. Почти равного.   Дешрет оступился. Позволил человеку нарушить границы и перейти черту, а сейчас не мог вымолвить и слова протеста, хотя те кололи язык не хуже яда. Вседозволенность Касала целовала живот, кусала бедра, ласкала ладонями бока и грудь, выводила ногтями свои узоры на ягодицах и заставляла Бога задыхаться от пальцев внутри.    — Не смей!.. — шипит Дешрет, упирается стопой в плечо жреца и толкает, лишь бы вытащить из себя чужие пальцы.   — Ну как же? — Касала лишь поднимает голову от члена, крепко упирается коленями в пол и на толчки никак не реагирует, только немного покачивается на месте, — Не вы ли сказали, что хотите меня, а как хотите — никто не уточнял. Кто я такой чтобы идти против воли своего Бога?    Касала улыбается, смотрит прямо в золотые глаза, от напряжения идущие нервным тиком. Его ладонь гладит внутреннюю сторону бедра, не дает свести колени, не дает отодвинуться от пальцев и Дешрет недовольно мычит. Жрец не дает себя касаться, ловко уворачивает голову от рук, кусает за проезжавшую по плечу ногу и все больше и больше нависает сверху, давит своим весом, заставляет опуститься горячей спиной на холодные простыни, блокируя движения под собой.   В животе колят иголки, тело не может пошевелиться. Оно может только подчиняться тому, в чьих умелых руках сейчас находится.   Дешрет чувствует себя пойманным в ловушку, стоит только Касалу согнуть в нем пальцы. Шипит и ругается, когда ему приказывают перевернуться на живот и специально этого не делает.   — А… а ты… а ты попроси, — задыхаясь, говорит он и смотрит, выжидает.   Улыбка напротив становится еще шире, пальцы покидают его тело и пока Касала наклоняется к его лицу в груди разливается что-то по-упоительному мерзкое, что-то, от чего Дешрет не сможет убежать никогда, то, чего не смогла добиться Маликата — страх от собственного предвкушения.   Дешрет сглатывает слюну и Касала ловит дергающийся кадык губами.    — О, Владыка песков и ветров, Упавший с неба, подобно сыну птиц.   Губы мажут по коже шеи. Короткие поцелуи идут к самому уху, а слова переходящие в шепот обжигают нутро. Дешрет замирает с широко открытыми глазами.   — Ты, кто хранит тайну знаний в смертельных дюнах, Услышь голос раба своего.   — Прекрати сейчас же, богохульник!    Дешрет готов заорать, тут же вздернуть жреца на виселице и забыть про все это, как страшный сон. Мышцы живота тревожно сладко сокращаются.   — Ты, пребывающий в громком безмолвии, Владыка забвения и истин, сокрытых под цветами, возросших на мертвой земле твоим трудом, Прими же верность мою, как подношение.   — Замолчи-замолчи-замолчи!    Рука тянется, чтобы призвать копье, но ее перехватывают. Обласканное напряженное тело поддается на чужое тепло и Дешрет льнет к груди жреца, все же не желая забывать свое недовольство.   Бедра давят сверху, мелко подрагивая и Дешреттолкается навстречу, наслаждаясь жаркой тяжестью. Он сдавлено стонет, сцепляет зубы и царапает Касалу за плечи, задерживает дыхание, лишь бы жрец не видел, как его Богу хорошо под ним, как приятно доводящее до слез напряжение в теле, которое дарит ему Касала.   Жрец снова открывает рот, но Дешрет прерывает его.   — Не смей молиться, когда я под тобой лежу. — и уводит взгляд, прячет его в собственной ладони, не в силах признать, что ему понравилось подобное кощунство.   Его народ — дети пустынь, молятся, читают эти строки, дабы Дешрет услышал их просьбу, даровал им свое благословение и спокойствие. Не быть забытыми, не быть утопленниками горячих песков, чтобы быть умными и сильными, не пасть в битве от когтистых лап бездны. Они верят в своего Бога, верят в мир, что тот сотворил для них и продолжит сотворять, ведь слышит их мольбы, их желания, чтобы процветала земля и его царствие.    А этот Касала смеет использовать священные слова для подобного святотатства! Немыслимо, просто немыслимо, будто для него это очередной ритуал и нет ничего более — ни чувства единства или любви, просто данность, ничего не значимая и больная.   И самое мерзкое, что Дешрету понравилось.   Жрец услужливо замолкает, прекращает молиться, легонько кусает плечи и все-таки переворачивает его на спину сам.   — Если захотите дослушать молитву, дайте знать.    Касала горячий, угловатый и упругий, но отчего-то сил ему хватает, чтобы спокойно перемещать тело под собой, как ему хочется. Дешрет давится стоном, непроизвольно сжимается и царапает держащие его руки.    Вместе с жаром разливающимся по телу перед глазами встает картина, как он сидит за своим рабочим столом и пишет Руккхадеватте письмо. Перо выводит во всех красках, как ее предали, как его жрец провел с ним ночь в его покоях, как ее здесь больше никогда не хотят видеть, хотят, чтобы она продолжала сидеть в своих лесах и более не показывалась Дешрету на глаза, не из-за его стыда, а из-за его превосходства.    Руккхадеватта наверняка будет плакать из-за подобного предательства того, кто не сможет стать ей мужем даже в другой жизни. Ведь его душа, а теперь и тело, принадлежат его истинному Богу, и ей в их жизнях более места нет. Дешрет ей больше не друг.   Непроизвольно запоминались все поглаживания, поцелуи и толчки, которые мозг уже выводил в сложные предложения, откладывал куда-то в уголок сознания, чтобы не забыть описать все это в письме. Как умело ласкали длинные пальцы, как поцелуи покрывали его спину, как Дешрет стонет под ним и просит не останавливаться и сам насаживается на крепкий член — он опишет все, поставит печать и пошлет письмо первой птицей.   Когда Касала ускоряет грубые толчки, давит руками на живот, заставляя выгибаться и рвано подмахивать бедрами на встречу, постоянно сжимаясь — хочется отдать приказ созвать всех искусных мастеров, чтобы воздвигнуть памятник Набу, и просить-просить у холодного камня с ее лицом прощения за свое поведение. За то, что ему хорошо не с ней, за то, что посмел возлечь с собственным слугой, и что забыл память о ней в чужих ласках… и даже эта мысль меркнет и пропадает, как только его дергают назад, прижимают спиной к груди и насаживают на себя еще сильнее.   Дешрет заводит руку за затылок и дергает темные волосы к себе ближе:   — Молись!   Касала сжимает своей ладонью его шею и начинает шептать в самое ухо, совершенно ровным, не сбивчивым ритмом, словно между ними сейчас ничего не происходит:   — Я пойду по земле без дорог, Туда, куда укажет рука твоя и прошу, Коль не укажи путь — научи видеть его в самом себе, Пусть зной пустыни не иссушит дух мой и одиночество обратится в прозрение.   Второй рукой жрец держит за талию, не дает соскочить с члена изгибающееся тело. Стоны Дешрета превращаются в тяжелую хрипящую отдышку. Взмокший белый затылок бессильно опускает на плечо, колени, наконец, сводятся, пока вновь заострившиеся ногти впиваются в поясницу. Касаланикак не дает понять, что ему больно.   Кажется, Дешрет умирает.   — Даруй мне глаза, различающие тень от миража, Даруй уста, не лгущие самому себе, Пусть мысли мои будут подобно ветрам от твоих крыльев — Легкие, как перо, но несущие разрушительную силу перемен.   Мышцы сводит болезненной судорогой, когда среди слов кожа улавливает поцелуй в челюсть.    Дешрет хочет переписать свои молитвы, лишь бы ни одно слово более не совпадало с молитвами Руккхадеватте.   — Я — песчинка в твоей бескрайней пустыне, Да прибудет тишина твоя во мне,   Он поворачивает голову, тянется раскрытыми губами и краем сознания Дешрет замечает и молнии в радужке, и раздвоенный зрачок, и странные рисунки на лице своего жреца, но полностью осознать происходящее он отчего-то не может.   Лицо Касала плывет перед глазами, превращаясь в нечто хищное, нечто неконтролируемое и властное, как сущности самой Бездны.   — Да будет имя твое звучать в дыхании ветра,   На щеку давят и он поддается навстречу, чувствуя шепот на своих губах.   — Да не иссякнет жажда мудрости во мне.   В глазах темнеет, а тело рвет на куски. Длинный раздвоенный язык ласкает рот, пока тело содрогается и, наконец, не обмякает.    Ему серьезно кажется, что он мертв и сейчас находится в вязком теплом небытие. Если загробная жизнь действительно такая — он останется здесь навсегда. Пока его тело еще помнит вкус живой жизни, извиваясь в приятной послеоргазменой истоме, пока на губах щиплет укус, и пока рядом лежит Касала и поглаживает его самыми кончиками пальцев по спине, целует костяшки на ослабевшей руке.   — Пергамент принеси, — сухо требует Дешрет и даже не пытается как-то пошевелиться, только лежит, тяжело дыша.   Смотрит на своего жреца и не видит того видения, что исказило его образ. Он уже собрался потянуть дрожащие пальцы и засунуть их ему в рот, достать язык, чтобы посмотреть раздвоенный ли он, но останавливается, когда Касала встает.   — Может воды? — Касала куда-то отходит, Дешрет не видит, — Боюсь, бумага в чувство не приведет. — и покачивает перед глазами стакан с заваренными травами, которые уже успели остыть десять раз.   Жрец помогает сесть, помогает пить. Дешрет давится и не знает, что делать. Колени прижимаются к груди, с приятной болью сдвигаются бедра, он отдает чашу Касалу в руки и тут же начинает тянуть его на себя. Лишь бы не ушел сейчас по своим жреческим делам, а приласкал, погладил по голове, дал бы на себе полежать.    Он хочет попросить у Касала что-то еще, но не знает что. Чтобы тот остался с ним до утра? Зачем ему это нужно?   Не понимает.   — Закончили?   Они вдвоем поворачивают голову на стоящего у дверного проема Себека. Он придерживает рукам свисающую штору и нетерпеливо сжимает ее в кулаке.   Касала встает и кланяется, совершенно не стесняясь собственной наготы. Дешрету, в прочем, тоже без разницы, как он сам сейчас предстал перед другом.   — Мне казалось, — начинает Касала, выпрямляясь, — я вполне доходчиво объяснил, что аудиенция у вас будет завтра.   — А я вполне доходчиво объяснил, что не могу ждать. — он уверенно заходит внутрь личных покоев и зло смотрит на позолоченную кожу, на загнанное дыхание Дешрета и зло морщит рот, еле виднеющийся из под своей маски крокодила, — Уж извиняюсь, но живо встал и прогнал своих джиннов с моей территории. Они никому покоя не дают, Лилупар совсем с ума сошла! Не знаю, что ты ей там наговорил, но веди свои «проекты» в другом месте.   — Я тебя понял. — Дешрет кивает и встает с помятой постели, — Принеси пергамент, мне надо отправить пару писем. — обращается он к Касалу, тот кланяется и уходит, не скрывая в сторону Себека недовольный взгляд.   Уходит он абсолютно голый. Его одежда так и лежит у полога бесформенной кучей, пока исцарапанная спина пропадает во тьме длинного коридора.   Он всегда так ходит по храму после соития? Надо будет провести с ним беседу.   — Избалуешь. — качает головой Себек, перед тем, как уйти в свои гостевые покои.   Дешрет думает, что жрец и без его немых дозволений избалованный. Да настолько, что смеет проявлять подобные вольности в сторону Богов — ходить голым, не скрывая следов секса, по священному храму своего Божества, которого он только что взял прямо на его кровати.    Избалованный смертный человек, порочный настолько, чтобы играть с Богами в подобные игры и не бояться последствий. Куда Дешрет смотрел, когда тыкал в него посохом и говорил «вот он будет моим новым жрецом»?   Когда Касала приносит пергамент, Дешрет кивает и вглядываясь в него, не понимает, почему жрец не смотрит на него с тем благоговением, которое заслужила Руккхадевата. Он ведь только что почитал его, любил своего Бога, который позволил ему проявить эту любовь, укрепить свою веру и остаться живым.    Хочется поджать губы, показать свою обиду, потому что было ясно — жрец понимает все, но упорно делает вид, что так и надо, что то, что между ним и Руккхадеватой, между ним и Дешретом — пропасть, которая пропадает по воле самого жреца. Воле, которую, кажется, даже сам жрец не контролирует.   Дешрет держит лицо и благодарит за пергамент.   Мотивы поступков его жреца перестают быть понятыми окончательно. Но тот все же соглашается на просьбу остаться на ночь, ложиться на простыни, смотрит на него долгую минуту и более не ждет — отворачивается и закрывает глаза. И стоит только Касалу погрузиться в дрему, Дешрет макает перо в чернила.   Руккхадеватта почему-то на него не обижается.