Потомок тьмы

      После напряженного сражения и смертей всех трех хозяев поместья, которые они должны были защищать этой ночью, все, на что надеялся Лань Сычжуй, после того как им на помощь пришел его приемный отец Лань Ванцзи, это просто добраться до Облачных Глубин, а еще лучше – до ближайшей гостиницы, и лечь спать. Но чего он точно не ожидал, так это того, что его щеки обхватят маленькие, израненные ладони местного сумасшедшего, и тот начнет судорожно шептать, нежно оглаживая ладонями его лицо:       - Ты а-Юань? Ты мой а-Юань? Мой Вэй Юань? Мой драгоценный малыш?        И столько надежды было во взгляде этого мужчины, - Мо Сюаньюя, кажется, - что Лань Сычжую даже стало как-то неловко. Он совершенно не понимал, о чем говорит этот мужчина, и ему ужасно не хотелось его разочаровывать, но лучше сделать это сейчас, чем подпитывать надеждами больное сознание. В прочем, он не был уверен в том, так уж ли болен этот человек. Недавние события заставляют в этом усомниться.       - Простите, я не…       - А ну пошел вон, сумасшедший! Ты смотри что придумал! Мало тебе было постоянно путаться у нас под ногами, так теперь еще и эту чепуху несешь?! – Не дав Сычжую закончить, в разговор вмешался Лань Цзыньи, гневно размахивающий руками, и принявшийся оттаскивать Мо Сюаньюя в сторону.       - Цзыньи, - раздалось предупреждающее над их головами, и все они тут же испуганно понурили головы.       И все же, Мо Сюаньюй не обращал внимания ни на кого, кроме Лань Сычжуя. Он отпихнул руки Цзыньи в сторону и отойдя от них на небольшое расстояние, раскинул руки в стороны, тут же, не скрываясь, без какого-либо страха и сомнений, позволил непроницаемой тьме окутать его тощее, израненное тело. В охватившей их тишине послышался глухой треск чего-то ломающегося и тихий стон. Внешность человека перед ними словно поплыла, кожа начала рваться и сочиться кровью, а суставы на руках и ногах выворачиваться под неестественным углом, и вновь становились на место.       В серебристом свете луны эти метаморфозы выглядели особенно жутко и завораживающе. Казалось, человек перед ними испытывал мучительную боль, и все же, их помощи он не просил.       Когда изменения закончились, оставив на земле окровавленный человеческий комок, Мо Сюаньюй, или так они думали, вновь болезненно застонал и опершись о землю принялся подниматься. Когда он наконец выпрямился в полный рост, и отер куском одежды свое лицо, перед ними предстал совершенно иной человек. Высокий, нечеловечески красивый, подобно мифическому темному духу, питающемуся чужими мечтательными сердцами. Его стройное тело окутывало длинное, потрепанное черное ханьфу, с красными языками пламени на рукавах и подоле, а длинные распущенные волосы стягивала сзади лишь алая лента, пожалуй, единственная яркая, не выгоревшая деталь в его образе. Ну и глаза. Насыщенные, подобно только что пролитой крови, они светились едва ли не ярче висящей над небом луны.       Протянув испачканные кровью руки вперед, мужчина произнес хриплым голосом:       - А-Юань, это же я. Твой Сянь-гэгэ. Твой а-ньян.       И мир Лань Сычжуя окутала красная пелена.       Это было мрачное место. Нигде вокруг не было ни единого живого дерева или хоть маленького зеленого кустика. Пожалуй, самое яркое что они могли видеть, это блекло-зеленые листья посевов на грядках. И все же, а-Юань, не знавший ничего иного, любил это место.       Его а-Ньян, мужчина, на самом деле, но для маленького а-Юаня это не было чем-то странным, никогда не позволял ему унывать. Он одаривал его любовью просто без меры, как, в прочем, делали и другие живые обитатели этого места. Пока Вэнь-попо, четвертый дядюшка, или другие, более молодые тетушки и дядюшки играли с ним или он помогал им на грядках, его ньян вырезал ему из костей игрушки, покрывая их какой-то жидкостью, заставляющей отшлифованную поверхность переливаться. Отдавая ему очередную костяную зверушку или человечка, он только просил Юаня не тянуть их в рот. Разумеется, он предостережений не слушал, зарабатывая в итоге лишь тяжкий вздох, покачивание головы и очередной очищающий талисман в лоб. А-Юань на это только смеялся.       Пожалуй, среди обитателей этой мертвой горы, Юань был единственным не затронутым болезнями или голодом. Словно само это место его оберегало и защищало. Разумеется, он этого не замечал. Только обеспокоенно спрашивал, почему его ньян так часто плачет, смотря на него, и почему он так бледен. Почему его губы так часто окрашивает кровь? Правдивых ответов он, разумеется, никогда не получал, но будучи ребенком он и не понимал этого. Его быстро отвлекали, и вот он вновь кружил между грядок с очередной, вырезанной из кости и покрытой самодельным лаком, игрушкой в руках.       А потом он потерялся. В тот день он долго упрашивал ньян взять его с собой, потому что очень уж хотелось ему узнать, что же там внизу, и почему возвращаясь оттуда его а-ньян всегда выглядит таким грустным. Может его там обижают?       Поначалу ему отказывали, но после длительных упрашиваний, его ньян таки согласился, и, посадив его себе на шею, пошел вместе с ним вниз. В город.       Юаню там очень понравилось. Примерно до того момента, когда он понял, что потерялся. Он звал свою ньян долго, пока не столкнулся очень строгим господином в белых одеждах, а потом, слишком испуганный, чтобы и дальше сдерживаться, вцепился ему в ногу и заплакал. С его маленького детского сознания было уже более чем достаточно этого небольшого испытания. Он был один, вдали от своей ньян, и очень испуган. Пожалуй, так он не боялся даже когда в их маленькое поселение пришел сердитый дядя в фиолетовом, который кричал на а-ньян и с отвращением смотрел на Юаня, хотя Юань определенно был хорошим ребенком.       Пока Юань плакал, вокруг собралось очень много чужих людей, из-за чего он испугался и заплакал еще сильнее, назвав этого господина в белом своим а-ди. Так говорили люди – Юань просто повторил.  А потом, совсем рядом, он услышал знакомый смех его ньян, и вот, его подняли с земли знакомые, любимые руки, бережно прижимая к лихорадочно горячему, худому телу.       И пусть поначалу Юань был испуган, это все равно был один из лучших дней в его не долгой жизни. Ему купили новую игрушку и накормили вкусным сладким супом. А еще, его ньян много смеялся. Очень много. Больше, чем, на самом деле, помнил а-Юань. И выглядел таким ярким и счастливым, словно случилось что-то по-настоящему хорошее. Тогда Юань решил, что ему нравится этот господин в белом, потому что он заставляет его ньян смеяться.       И все же, потом его ньян плакал. Когда господин в белом ушел. Его ньян не знал, что а-Юань не спит и все видит, и потому не прятался. Он тихо всхлипывал, утирая слезы длинными рукавами потрепанных, выцветших одежд. После этого господин в белом не возвращался. Но зато в их жизни появился дядя Нин. Пожалуй, помимо его а-ньян, он был единственным, кто чаще всего играл с а-Юанем, и вообще следовал за ним практически повсюду. Он не улыбался, и всегда выглядел грустным-грустным, а еще был очень холодным. Когда Юань спрашивал об этом, дядя Нин ничего ему не говорил, только выглядел очень-очень виноватым, а его ньян так же виновато отводил взгляд в сторону. Очередной вопрос на который он никогда не получал ответа. Даже от Цин-айи.       Потом, спустя время, когда Юань совсем капельку подрос, его а-ньян вновь был очень счастлив. Он сказал, что у а-Юаня родился кузен, и что он даже меньше а-Юаня! Ему было сложно это представить. Разве с таким получилось бы играть? Это же совсем скучно! Но его ньян радовался, и это было хорошо. Пока что. Потому что совсем скоро уже хорошо не было.       Его ньян ненадолго уходил, а когда вернулся, то долго спал. Когда же он проснулся, то много кричал и плакал, и после этого в их маленьком поселении больше не было смеха и радости. Настала тишина. А потом все, кроме Юаня, уснули. Ньян спрятал Юаня в дереве, пока все остальные кричали, и ушел. Он еще долго слышал крики, и еще какие-то страшные звуки, а потом настала тишина. Юань не глупый. Юань знает, что теперь они все спят, как и третий дядюшка до этого. Даже его а-ньян.       Совсем скоро Юаню тоже стало плохо. Ему было и жарко, и холодно. Он очень хотел есть и пить, и чтобы его взял на руки и обнял его Сянь-гэгэ, его а-ньян. А после была темнота.       Когда он проснулся, то лежал в мягкой и теплой постели, а над ним склонился тот самый господин в белом, очень-очень бледный и больной. Вот только Юань больше ничего не помнил.

***

      Жизнь никогда особо не была милосердна к Вэй У Сяню. С самого его детства, когда погибли его родители, и до тех пор, пока его вторую семью отняла война. И даже промежуток между этим был благом лишь отчасти. Да, у него были любимые брат и сестра, и даже дядя, вот только брат его едва ли выносил, а каждое его слово постоянно сочилось ядом, и то же самое, а то и хуже, было с его матерью, госпожой Юй, которая не просто не выносила его – она его ненавидела. И это отражалось во всем: в наказаниях, в лишениях еды, в частой порке, в не прекращающихся оскорблениях. Во всем. Это не заканчивалось никогда. И кто-то мог бы сказать, что он мог найти отдушину в Цзян-шушу и шицзе, вот только первый всегда отводил глаза, словно стараясь не замечать жестокого обращения, которому подвергается Вэй У Сянь, а шицзе… ее одной для отдушины было недостаточно, как бы Вэй У Сянь ни пытался притвориться, что это так. И пусть она всегда говорила, что он родился с улыбкой на лице, это было далеко не так. Иногда от этой улыбки болели щеки, и она едва не трещала по швам. Особенно когда он слышал очередное завуалированное оскорбление или упрек в свою сторону, или в сторону своих отца и матери.       Иногда ему искренне хотелось опустить руки и закричать: «все, с меня хватит, я так устал!» - а потом упасть и свернуться маленьким калачиком, в надежде, что его просто больше не будут трогать. Но вместо этого он вновь натягивал на лицо очередную улыбку и, подобно шуту, шел веселить остальных, только бы никто не заметил его боли.       Как правило, это срабатывало, и он просто, в очередной раз, наживал на свою голову очередную проблему, или брал на себя наказания остальных. Если честно, он даже не знал, зачем вообще это делал. Не то чтобы он отличался каким-то особым человеколюбием. Да, его шиди и шимей очень его любили, да и он любил их тоже, но этого всего было недостаточно. Он всегда чувствовал себя пустым. Словно внутри него не хватало какой-то частички. Чего-то очень важного, что он ни как не мог достать.       Частично эта пустота заполнилась, когда они отбыли в Гу Су, как приглашенные ученики.        Облачные Глубины были поистине прекрасны. И эта тишина, которая окружала их, словно омывала его с ног до головы. И пусть он вновь играл роль шута, скорее по привычке, потому что от него этого ждали, а не потому что сам этого хотел, на самом деле хотелось ему совершенно иного. Уйти подальше от остальных учеников, остаться наедине с природой. Самому, в одиночестве, пройтись по вымощенным камнем дорожкам, вдохнуть свежий горный воздух, упасть в насыщенно-зеленую траву, и ощутить на коже влагу утренней росы. Разумеется, всего этого он сделать не мог, его бы просто не поняли, а Цзян Чэн и вовсе сказал бы, что он просто выпендривается, желая выделиться перед Ланями. И гуй побери, в чем-то он был прав. Он действительно хотел выделиться. Но лишь перед одним единственным Ланем.       Эти светло-янтарные, подобные золоту, глаза не давали ему покоя с момента первой встречи. Лань Ванцзи. Лань Чжань. Его имя хотелось петь, выстанывать и выкрикивать в своих снах. Вовсе не невинных, как подобало бы. В этих снах он нежился и млел в объятиях сильных рук, силу которых отчетливо успел ощутить во время тех немногих стычек, которые у них были. А сила и красота этого могучего не по годам тела… О, он был невероятно благодарен Цзэу-цзюню за разрешение омыться в холодном источнике. Ведь только благодаря этому он смог увидеть его брата таким.       Вэй У Сянь знает, что многие считают его ветренным человеком, да и вообще едва ли не развратником, из-за того, что он постоянно флиртует, но на самом деле он даже ни разу не вкушал чьих-то губ. Ему это просто не было интересно. Ровно до встречи с этим человеком. И кто-то скажет, что они как лед и пламень, но… разве противоположности не притягиваются? О, он так желал разжечь в этом человеке те же чувства, и окунуться в них с головой, со всей отдачей и со всей возможной ему страстью… И ведь тогда ему было лишь пятнадцать.       К сожалению, или к счастью, с годами чувства не только не прошли, но и разгорелись лишь сильнее. И даже война и потери не стали им препятствием. В прочем, на какое-то время ему действительно было не до них. Сложно думать о своей безответной влюбленности, когда в твоем чреве, как бы безумно это не звучало, ведь ты мужчина, зреет плод тьмы, и ты даже не можешь быть уверен, точно ли это будет обычный ребенок, пусть тебе именно это и обещали.       Оказавшись в самом сердце Луанцзан, Вэй У Сянь ожидал чего угодно, но только не предложения заключить контракт. Ему даровалась пожизненная способность контролировать тьму и бессмертное тело, а вместо этого он всего лишь должен был выносить в себе и произвести на свет дитя тьмы, как бы невообразимо это не звучало. И в тот момент он действительно слабо представлял, как это возможно, но ситуация не оставляла ему слишком много вариантов выбора. Близилась война, его орден пал, и в живых остались лишь он с братом и сестрой, да те, кто перед нападением отсутствовали в ордене. Таких, к сожалению, было не много. И что он мог сделать, кроме как принять «протянутую руку»? В конце концов, он всего лишь слабый человек, желающий мести, и защиты тех, кто у него еще остался.       И так, он согласился.       Что он мог сказать о процессе зачатия? Он не знал, как это происходило у людей, так как сам был самым невинным девственником, какого еще нужно было поискать, но в данном случае процесс уж точно не был приятен. Ему казалось, что энергия негодования просто разорвет его изнутри. И это длилось очень долго. Возможно, причина была в том, что его тело было просто не предназначено для такого, поэтому потребовалось столько времени для того, чтобы его подготовить, но честно, он предпочел бы в это время быть в отключке, потому это было почти так же больно, как вырезать ядро, только наоборот. Темная энергия буквально распирала его изнутри, почти разрывала. Он почти поверил, что у него вновь есть ядро, настолько ощущение силы казалось нереальным, почти запредельным. Гораздо больше, чем было раньше. И все же, это было по-другому.       Когда все это закончилась, у Вэй У Сяня не было сил даже на то, чтобы пошевелить пальцем. Он и дышал-то еле-еле, настолько сильно у него все болело. И все же, несмотря на это, он практически кожей чувствовал, насколько довольна была тьма. Нет, не так. Это была сама Луанцзан. И она была очень довольна своим детищем, которые сейчас Вэй У Сянь ощущал в своем животе. Было горячо, и он практически чувствовал его биение. Почти как с золотым ядром.       И вот, он стал темным заклинателем.       И пусть Вэй У Сянь знал, что его чрево, как и он сам, были защищены темной энергией Луанцзан, пусть он не знал, каким именно будет его дитя, ему все-равно было страшно идти на войну. Страшно, что он навредит этому лучику света в его жизни, зачатому тьмой.       Война была… тяжелой. Возможно было бы легче, если бы он мог пить алкоголь, но Вэй У Сянь был не настолько сумасшедшим, а потому он пил травяные настои, чтобы справиться с подкатывающей к горлу тошнотой и слушал исцеляющие песни Лань, когда Лань Ванцзи предлагал сыграть для него. Этот человек вообще был крайне странным. Осуждал его за его путь, но при этом всегда держался рядом с ним, если его никуда не отсылали, и в бою всегда прикрывал его спину, воздвигаясь позади него подобно непреступной скале. Вэй У Сянь не понимал его, и не понимал его мотивов, но поскольку хуже он все-равно не делал, то и Вэй У Сянь не видел смысла в спорах и ссорах. Пусть хотя бы с ним будет спокойно. Всего этого ему хватало с Цзягн Чэном. Тот, после падения Пристани Лотоса, вообще перестал адекватно его воспринимать, постоянно крича и размахивая кнутом стоило Вэй У Сяню только появиться на горизонте. А потому он пропадал. Где угодно, лишь бы подальше от брата. Рядом с сестрой, на поле боя, в лесу, в шатре Лань Ванцзи. Где угодно.       А потом война кончилась. Больше не нужно было выходить не поле боя и убивать, казалось бы, бесконечных врагов. В нем больше не было нужды. Остался только он, его будущий ребенок, сестра и ненавидящий его брат, и разоренная Пристань Лотоса, в падении которой его продолжали бесконечно обвинять. Цзян Яньли пыталась их помирить, как-то уравновесить конфликт между ними, и в какой-то момент даже начала кричать на Цзян Чэна за его неразумность, но все это было бессмысленно. Тот продолжал его слепо ненавидеть, а Вэй У Сянь просто молчал о том, что все и так понимали: орден Цзян пал бы и без него. Потому что Цзяны сами впустили врага. Сами опустили защиту. И он здесь был не при чем. Но никому не было до этого никакого дела. Ведь перед всеми была отличная мишень, которую можно легко во всем обвинить. И так он понял, что не сможет всегда оставаться га Пристани Лотоса. Что рано или поздно ему придется уйти. Хотя бы ради своего ребенка, если хочет спокойно его родить и дать ему жизнь далекую от рабства в ордене, в котором его отца принимают и всегда принимали за кого-то вроде цепного пса, которому можно приказать или пнуть, когда угодно, или же потрепать по холке, в качестве поощрения, иногда.       Ну а через некоторое время он встретил Вэнь Цин, и перед его лицом встал другой долг, теперь уже гораздо более важный чем тот, которым он был когда-то обязан Цзянам и который он выплатил в тот момент, когда его золотое ядро перекочевало в дантянь Цзян Чэна. И пусть этот долг висел не только на нем, но Вэй У Сянь знал, что такой человек как Цзян Чэн, никогда его не признает и не станет платить. Только не кому-то с фамилией Вэнь.       И так, он взял выплату долга жизни на себя. Как и всегда. Он всегда все брал на себя.       Жизнь на Луаецзан… не была легкой. Но хотя-бы темная энергия не причиняла ему и его людям вреда. Особенно когда на свет, громко крича, появился его сын. Совершенно обычный, в пене от околоплодных вод и с длинной пуповиной, прикрепленной к чему-то в чреве Вэй У Сяня. К чему-то, чего там быть не должно и когда-то действительно не было. Ему помогла появиться на свет Вэнь Цин. Уж как-бы ни изменила Луанцзан его тела, а снаружи никаких дополнительных органов у него не появилось, а потому и родить естественным образом он не мог. Вэнь Цин буквально пришлось разрезать ему живот, вот его постоянными напутствиями. Тьма предупреждала его - где и как расположился ребенок, и Вэнь Цин приходилось прислушиваться к нему. Так на свет появился его сын. Совсем крошечный и кричащий, нуждающийся в еде и тепле. Ну, хотя бы с первым пунктом все было нормально. По крайней мере на какое-то время. Потому что его тело посчитало, что раз им на свет был произведен ребенок, то молоко оно вполне может вырабатывать. Не то чтобы это были сильно приятный ощущения, скажет он вам, но лучше терпеть их, чем заставлять своего сына голодать.       Единственным светом и радостью в этом места, помимо собственного сына, были частые посещения их Лань Ванцзи. Ну, настолько частые, насколько он мог себе позволить, учитывая его обязанности в собственном ордене. Но Вэй У Сянь правда ценил это, и был искренне благодарен этому до глупости благородному человеку, который помогал им как мог. Деньгами ли, или вещами, или физическим трудом, но помогал, и его здесь искренне любили. А особенности маленький а-Юань. И он был единственным, помимо Вэнь Цин, кто знал, что а-Юань был ребенком контракта между ним и тьмой, но при этом ни единым словом или неосторожным действием он ни разу не показал его сыну или самому Вэй У Сяню, что презирает или испытывает отвращение к кому-то из них. Иногда Вэй У Сяню казалось, что после этого известия Лань Ванцзи наоборот стал только нежнее относиться к его сыну. Глупо, правда? Вэй У Сянь..., о, его глупое сердце, в такие минуты он действительно надеялся на большее.       А-Юаню было три, когда все разрушилось. Ему было три, когда Вэй У Сянь, пребывая в полном отчаянии, спрятал сына в дупле самого дальнего дерева, находящегося на самой окраине, приближенной к одному из обрывов Луанцзан. Он молил тьму защитить их дитя. Спрятать от чужих глаз. Спасти. Хотя он совершенно не представлял, как а-Юаню пришлось бы выживать дальше, потому что он сам атаку не пережил. Никто из них не пережил. Все что он так старательно пытался защищать, было разрушено у него на глазах, а люди убиты. А потом и он сам был погребен своей же армией трупов, когда на глазах у всех заклинателей обернул Стигийскую Тигриную Печать в пыль, не думая и не догадываясь, что однажды вновь проснется.       И вот, спустя долгие тринадцать лет в пустоте и ласковых объятиях тьмы, что оберегала его душу, он вновь стоял рядом с красивым юношей лет шестнадцати. Его сыном, у которого были его глаза, его нос, его рот и даже его родинки. Который обладал такими же непослушными волосами, как и у него когда-то, и кто так же, как и он постоянно касался пальцами своего подбородка, когда о чем-то думал. Его сын, его дитя, жив и здоров и, исходя из ленты с вышитыми на ней облаками, белым одеждам и стоявшим за его плечом Лань Ванцзи, он был принят в главную семью самого строгого ордена цзянху. Ну разве не ирония? Лани презирали его путь, его методы, но в итоге именно они взяли на воспитание дитя этой самой тьмы, которой так боялись. Эх, знали бы они…       - Ну что, моя маленькая редиска, ты обнимешь своего а-ньян? – Вэй У Сянь нежно улыбнулся, и Лань Юань – Вэй Юань бросился в его объятия, а позади него защищающей скалой, как и когда-то за спиной Вэй У Сяня, стоял Лань Ванцзи, уголки которого были приподняты в мягкой улыбке. И Вэй У Сянь тоже ему ярко улыбнулся.       Разве нужно что-то еще для счастья?