Созвездие

      Городской шум вползал в комнату через щели в рамах — навязчивая бас-гитара из соседнего здания, визг тормозов, приглушённые проклятия куда-то бегущих на ночь жителей Ада. Столас лежал на диване, пружины впивались в спину. Его пальцы, обычно изящно сложенные на коленях, сейчас беспомощно слабо сжимали и разжимали край одеяла, которое пахло порохом и Блитцø. В его дворце тишина была живой, наполненной смыслом, знаниями, расчётами. Здесь гул был просто гулом — бессмысленным и бесконечным.       Он не спал. Глаза, казалось, выжгли всю влагу, следя за тем, как розовый отсвет неона ползёт по потолку, рисуя уродливые тени. В груги стоял ледяной ком — тяжёлый, болезненный, недвижимый. Воспоминания о суде вновь проносились обрывками: то искажённые злобой лица, то холодный металл на коже, но тогда они совсем его не пугали… А потом взгляд Октавии. Не ненавистный, а разочарованный и разбитый. Такой острый, что Столас физически чувствовал его, под рёбрами. Больнее чем любая пушка или клинок. Воспоминания не отпускали, как будто Столас снова стоя на коленях, отпустил руку плачущей дочери. Он пытался думать о Блитцø, о его странном, неуклюжем приюте, заботе, но мысли снова и снова сползали в пропасть собственных ошибок каждый день и каждую ночь.       Утро ворвалось вместе с Блитцø. Он вкатился в гостиную часть квартиры, как торнадо в косухе, с грохотом поставив на журнальный столик, снова заваленный чем-то, две миски. — Подъём, Ваше Бывшее Величество! — его голос, хриплый от утренних сигарет, резанул по слуху. — Завтрак сервирован среди боеприпасов, как у реальных пацанов! Надеюсь, твой изысканный птичий желудок оценит эту… этот ебейший кулинарый шедевр!       Блитцø стоял, уперев руки в боки, с вызовом глядя на Столаса, но уголок его глаза дёргался от едва заметного напряжения. «Скажи колкость. Сделай свою язвительную рожу. Хоть что-нибудь, кроме этого пустого взгляда», — думал он, заставляя ухмылку оставаться на месте.       Столас медленно приподнялся и лениво сел на середине дивана, укутавшись в розовое одеяло с пони. Перья на его теле взъерошились, торчали в разные стороны. Он уже несколько месяцев выглядел разбитым. — Я… не уверен, что хочу есть, — его голос был тихим и хриплым. — А мне похуй! — отрезал Блитцø, и упал на диван рядом, значительно стеснив и подвинув Столоса. — Ты и так — бес намеренно начал довольно чавкать, уплетая хлопья. — костей больше, чем мяса. В моём доме не голодают, испортишь мою репутацию наёмника!       Он положил в руку Столаса пачку салфеток и налил в кружку чай. Движения были чёткими и плавными, когда он сунул кружку Столасу в руки, его пальцы на мгновение задержались, передавая своё тепло. — Пей. А то твои руки трясутся, как после недельного запоя.       Столас взял кружку. Его длинные, изящные пальцы обхватили её с такой силой, будто это был спасательный круг. Тепло обожгло ладони, и он с удивлением осознал, что действительно дрожал мелкой, непривычной дрожью. — Спасибо, Блиц, — прошептал он, глядя в тёмную жидкость. — Ага, иди на хуй, — Блитцø раздражённо буркнул это в свою тарелку, яростно с удовольствием уплетая хлопья, чтобы не видеть тот беспомощный трепет в руках принца, который отзывается странной тяжестью у него в груди.       Несколько минут прошло в тишине, нарушаемой лишь чавканьем Блитцø и гулом города. Адское солнце через окно проливало свет на изящные тонкие черты лица Столаса, и ледяной ком внутри него понемногу начал таять, уступая место в мыслях чему-то новому.       Взгляд принца, который сам не осознавал это, перестал блуждать по уродливым теням на потолке и наконец начал выхватывать детали. В углу комнаты, слева от телевизора, валялась пустая железгая банка от газировки, оставшаяся после празднества. Мысли о скорой уборке на новом месте начали овладевать разумом принца. Он заметил, как свет из окна падает на лицо Блитцø. Увидел знакомую, давнюю царапину на дужке его рогов. Услышал, как тот, отхлебнув чай, тихо и довольно кхыкает. Эти мелкие, незначительные детали вдруг показались ему не раздражающими, а... Реальными.       «Он всегда так громко жуёт», — мелькнула мысль, но без обыденного раздражения. «Словно пытается заполнить весь этот адский гул... чем-то живым».       Внезапно он поймал себя на том, что уже несколько минут не думает о суде, о дочери, о своём позоре и бедности. Всё его внимание было поглощено вот этим бесом, импом, который сидел рядом, отгородив его от всего мира своим телом, своим чавканьем, своим присутствием. Мысли, которые недели крутились по одному и тому же замкнутому кругу, сбились с ритма, сместив фокус. — Блиц... — начал он, и имя на его языке прозвучало не как обращение, а как констатация этого нового фокуса. — А? Че-то надо? — Блитцø улыбнулся и вскочил, схватив в руки чайник и вместе со своей тарелкой еды протянул их Столосу под нос. — Ещё чаю? Понравились хлопья?       Их уединение разорвал резкий, наглый звонок. Блитцø раздражённо выдохнул, тарелка с грохотом упала на столик возле дивана. — Кому, блять, в такую рань, блять, что надо? Если это Мокси с его новыми взрывчатками, я ему его же детонаторы в глотку запихнаю!       Он смешно заковылял к двери и рывком её распахнул. —Чё на… — его голос резко сник, а осанка выпрямила. — Оу. Октавия.       Столас замер. Каждая мышца в его теле напряглась, сердце заколотилось, отдаваясь где-то в горле. Октавия? Здесь?       В проёме стояла юная девушка. Её стройная фигура в безупречном чёрно-розовом костюме казалась инопланетным артефактом на фоне хаоса мини-прихожей. Неоновое яркое пятно на фоне полосатой выцвевшей квартиры. Подведённые глаза медленно, с ледяным любопытством осмотрели бардак, задерживаясь на каждой пустой бутылке, каждом пятне и окурке, прежде чем упереться в отца. Её поза была идеально прямой, лишь пальцы, сжимающие ремешок сумочки, выдавали напряжение. — Привет, отец, — её голос был ровным, отполированным, как лезвие. Ни капли тепла, обиды или ненависти.       Столас инстинктивно выпрямил спину и попытался придать лицу хоть тень былого достоинства, подумал, что наверно стоило встать с дивана, но только не в этой пижаме. Это выглядело жалко и неестественно. Он лиш нерешительно повернулся назад, к дочери. — Октавия… Дорогая моя. Что привело тебя сюда? — голос слегка дрожал от неуверенности и страха. — Я была здесь на районе, — она сделала небольшой, продуманный жест рукой, демонстрируя полное безразличие. — Решила проверить. Узнать, как ты… адаптируешься.       Блитцø, почувствовав грозовое напряжение, неуклюже переминался с ноги на ногу, загораживая собой груду грязного белья. — Э-э, проходи, Луны тут нет, она у… — он неожиданно сам для себя вздрогнул и с характерным звуком выпустил через рот поток газов с ароматом недавно съеденных хлопьев, сам не ожидая от себя такого. — Упс… Простите. У Квин Би. Эм, проходи, только смотри под ноги, я там возможно вчера пару лезвий обронил. Нехватало нам тут ещё травм на ровном месте.       Октавия шагнула внутрь, грациозно обходя разбросанные вещи, как мины. Она остановилась посреди комнаты, её взгляд-скальпель скользнул с бледного, испуганного лица отца на напряжённую фигуру Блитцø и обратно. — Уютно, — произнесла она, и в этом слове прозвучал целый приговор. — Мы стараемся, блять, — Блитцø правда старался держать себя в руках, быть "милым" и вежливым, но не выдержал и с неприкрытым раздрожением скрестил руки на груди, выставляя вперёд подбородок. — «Конечно, как королевская особа "случайно" оказалась в этом районе и решила заскочить». — Я вижу, — Октавия бросила на него короткий, испепеляющий взгляд и снова перевела его на отца. — Ты… выглядишь неплохо.       Ложь висела в воздухе тяжёлым, удушающим покрывалом. Столас выглядел так, будто его вывернули наизнанку. По факту, так и есть. Всё, абсалюбно всё в его жизни, перевернулось с ног на голову. — Спасибо, дорогая, — он попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса — А ты как поживаешь? — Неплохо. Во дворце теперь очень… тихо.       Слова повисли в воздухе, как пощёчина. «Без тебя стало лучше».       Блитцø видел, как с каждым её словом Столас будто уменьшается в размерах. Он не выдержал. — Может чаю? — выпалил он, нарушая тягостное молчание. — У нас тут, кхм, один сорт на всех. Царский, блять.       Октавия наконец повернула к нему своё ледяное лицо. — Нет. Я не надолго.       Она сделала шаг к отцу, смотря на него сверху вниз. Столас невольно отпрянул, и Блитцø уловил, как на долю секунды дрогнули её идеально подведённые веки. Маска дала трещину. — Я просто хотела убедиться, что ты ещё жив, — голос по-прежнему был холоден. — И что о тебе… — «кто-то заботится», — мысленно закончила она, и её безэмоциональный взгляд на мгновение задержался на Блитцø с немым, сложным вопросом. Девушка резко развернулась и направилась к выходу. — Октавия, подожди! — Столас вскочил с дивана, его голос сорвался на фальцет. — Мы можем… поговорить? Как-нибудь… Прошу!       Она замерла в дверном проёме, не оборачиваясь. — Конечно. Как-нибудь.       Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Столас стоял, опустив голову, его хвост беспомощно повис, касаясь пола. Вся хрупкая стабильность, которую им удалось выстроить, рассыпалась в прах. Это был как будто совсем другой человек. «Что же произошло с моей маленькой принцессой...»       Блитцø смотрел на принца, сжимая кулаки так, что костяшки побогровели. Он видел, как боль снова новой силой затягивает Столаса в свою тёмную воронку. И это зрелище вызвало в нём яростный, неконтролируемый протест. И всё из-за незрелой, глупой девчонки. — Эй, — его голос прозвучал низко и хрипло, заставляя Столаса вздрогнуть. — Столас. Посмотри на меня.       Принц медленно поднялась и повернул к нему лицо. В его глазах стояла такая бездонная немота отчаяния, что у Блитцø перехватило дыхание.       Бес подошёл вплотную, в его движениях не было ни грации, ни изящества, он запрыгнул на столик возле дивана, чтобы быть на одном уровне с принцем. Ростом в бес пошёл. Грубая ладонь тяжело легла на пернатую щёку Столаса, заставляя того закрыть глаза. — Всё пиздато, — тихо и уверенно прохрипел Блитцø, проводя большим пальцем по влажному оперению под чужим глазом. — Она вернётся. Просто… дай ей время. И себе, чёрт возьми, тоже.       Столас беззвучно выдохнул, его плечи содрогнулись, и он упал на диван, прижав тёплую, шершавую ладонь к своей щеке. Казалось бы, ненадёжный, колючий, но единственный в бушующем море спасительный островок. Блитцø прогнулся в спине и, лёжа на Столосе, прислонил свой лоб ко лбу принца. Это был шанс. И Блитцø, чёрт побери, вцепился в него изо всех сил.       Тишина после ухода Октавии была густой и липкой, как смола. Она заполнила комнату, вытеснив даже привычный гул города. Как дышится в смоле? Столас не двигался, его плечи были сведены судорогой молчаливой боли, а хвост беспомощно лежал на полу. Он был похож на марионетку с обрезанными нитями.       Кажется, прошло полчаса, но "дышать" Столос так и не начал. Блитцø всё ещё лежал, но уже рядом, его ладонь, только что бывшая спасением, свисала вниз. Внутри у него всё кипело. Ярость — на Октавию, на ситуацию, на самого себя — смешивалась с острым, щемящим чувством беспомощности.       «Нет, чёрт возьми, нет», — пронеслось в его голове. Он не позволит этому случиться.       Он вскочил с дивана с таким грохотом, что Столас вздрогнул. — Всё, — прохрипел Блитцø. — Сон отменяется – депрессия идёт на хуй. Хватит этого цирка.       Он наклонился к Столасу, но не для того, чтобы снова его утешать. Он решительно схватил его за плечи и поднял. — Подъём. Мы уходим.       Столас безучастно посмотрел на него. — Блиц… Куда? — Туда, где можно дышать! — Блитцø потянул его к двери. — Обувайся. Если скажешь «нет», протащу тебя через все сточные трубы Гордости.       Он наклонился, подхватил с пола первые попавшиеся ботинки для Столаса и сунул их ему в руки. Его движения были резкими, лихорадочными. Пока что он не знал, куда именно они пойдут, но он знал, что они не могут остаться здесь, в этой квартире, пропитанной ядом только что случившегося.       Столас, ведомый чистой инерцией, позволил себя обуть и вытащить в коридор. Блитцø захлопнул дверь с такой силой, что со стены чуть не посыпалась штукатурка.

***

      Они шли по грязным, шумным улицам Ада. Блитцø шёл впереди, прокладывая путь сквозь толпу пьяных грешников и агрессивных торговцев, его косуха была чёрным знаменем в хаосе. Столас шёл следом поначалу опустив голову, его хвост инстинктивно прижимался к телу, пытаясь стать меньше, чтобы меньше тревожить маленьких и возможно не очень чистых прохожих. Город обрушился на него какофонией звуков и запахов — вонь серы, перегар, дешёвый парфюм, крики, рёв моторов. Это было в тысячу раз хуже, чем гул из окна его комнаты.       Но Блитцø не останавливался. Он шёл, и Столас был вынужден идти за ним, как его взвол, цепляясь за чёрную косуху, как слепой за поводыря.       Постепенно что-то начало меняться. Сквозь горечь и стыд, Столас начал замечать детали. Ярко-розового импа, продающего радужное мороженое, которое на вид было ядовитым. Старую грешницу в засаленном халате, с ожесточением выбивающую ковёр с изображением чьего-то страдающего лица. Крыс, которых к ужасу, он сейчас возможно даже назвал бы аппетитными. Двух мелких бесов, которые с азартом кидали камни в витрину магазина. Это был не его мир. Он был грубым, вульгарным и отчаянно живым.       Блитцо оглянулся, поймав его взгляд. — Ну что, Ваше Высочество? — крикнул он через шум улицы. — Всё ещё предпочёл бы свой хрустальный гроб?       Столас не нашёл, что ответить. Вместо этого он невольно уклонился от потока грязной воды, выплеснутой из окна верхнего этажа. Его движение было уже не безучастным, а инстинктивным, живым.       — О, смотри осторожно, на обратном пути можем поймать тебе чего на обед. — Блитцø усмехнулся, заметив взгляд Столоса, задержавщийся на крысах. Уголок рта дрогнул в подобии улыбки.       Они шли без определённой цели, сворачивая в случайные переулки, поднимаясь по пожарным лестницам, пересекая мосты над зловонными каналами. Блитцø вёл его куда-то вверх, к окраине города, где неоновый блеск начинал смешиваться с промышленной тьмой.       В конце концов они оказались перед старым полузаброшенным жилым домом, самым высоким зданием в этом районе. — Вот наш планетарий, — с гордостью объявил Блитцø, подталкивая Столаса к шаткой пожарной лестнице.       Они поднялись на самую высокую крышу. Это было не романтичное место с видом на звёзды, а грязная бетонная плита, заваленная битым кирпичом и пустыми банками. Но отсюда открывалась панорама всего Ада — бесконечное море неона, клубящиеся облака смога и далёкие, изуродованные силуэты башен. Они были достаточно высоко, чтобы городской гул снизу доносился приглушённым рокотом.       Воздух был густым и едким. Блитцø, запыхавшись, прислонился к низкому парапету, и, кажется, выплюнул через него свои лёгкие. — Ох, бля, кажется бросать надо... — буркнул сам себе Блитцø. — Ну, вот и всё! Лучшие виды обычно там, где их никто не ждёт.       Столас медленно подошёл к краю. Его фигура на фоне адского зарева снова казалась хрупкой, но уже не разбитой. Он смотрел на этот хаос, и его лицо было невозмутимым. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? За то, что притащил тебя на эту помойку? — Блитцø достал из кармана смятую пачку сигарет. — За то, что показал... перспективу.       Они стояли молча. Снизу доносился приглушённый гул, почти шёпот. — Она ненавидит меня, — вдруг произнёс Столас. — Херня, — отрезал Блитцø, выпуская струйку дыма. — Она запуталась. Ты правда идиот? Что по-твоему принцессе делать здесь? Она пришла специально, чтобы проверить как ты. Ты для неё всегда был этаким... недосягаемым идолом. А потом бац — и идол оказался с ногами из глины. Это хреново переживать. Детям тяжелее всего видеть слабость родителей.       Столас повернулся к нему, его красные глаза в свете неона казались почти оранжевыми. — С чего ты внезапно стал таким мудрым? — Да я, блять, всегда был мудрым! — Блитцø фыркнул и снова успокоился. — Просто обычно моя мудрость тонет в моём потрясающем обаянии.       И снова Столас издал короткий, сдавленный звук. Не смех, но нечто очень близкое к нему.       Блитцø почувствовал странное тепло в груди. Он отшвырнул окурок и указал куда-то вверх, в задымлённое небо, где мигали редкие, блёклые звёзды. — Смотри.       Столас поднял голову. — Что? — Вон там, видишь? Три звезды, почти в линию. И ещё одна чуть пониже. Столас всмотрелся. Он видел их. Блёклые, почти призрачные точки в разрыве облаков. — Не хотел бы тебя расстраивать, но это... не Орион, — тихо сказал он. — Конечно не Орион! — Блитцø расхохотался. — Это, блять, «Вырвиглазье»! Я сам его придумал. Видишь, та, что справа как будто мигает? Это Мокси, рядом Милли. А та, что пониже и тусклее — это Луна.       Столас смотрел то на небо, то на оживлённое лицо Блитцø. И вдруг он понял. Это было не хуже Ориона. Это было лучше. Потому что это было настоящее. — А та, что слева, самая яркая? — спросил он, и в его голосе снова появились нотки любопытства. — А это я, блять! — Блитцø гордо ткнул себя в грудь. — Самая яркая, потому что я — звезда!       Столас покачал головой, и на его лице, освещённом адским заревом и блёклым светом чужих звёзд, расцвела самая настоящая, хоть и усталая, улыбка. — Несомненно, Блиц. Несомненно.

***

      Они спустились обратно в тишине, но это молчание было уже другим — не тягостным, а мирным. Когда они поднялись в квартиру, Столас остановился на пороге. — Я, пожалуй, приму душ, — сказал он. Его голос звучал твёрже. — Только не занимай надолго, мне бритвы точить! — как обычно, рявкнул Блитцø.       Пока в ванной шумела вода, Блитцø стоял в гостиной. Сейчас он не чувствовал себя держателем хрупкой нити. Он чувствовал себя... соучастником.       Дверь в ванную открылась, и вышел Столас. Его перья были влажными и уложенными. Он выглядел не королём, не изгнанником, а просто... собой.       Он подошёл к дивану, но не сел. Вместо этого он остановился перед Блитцø. — Блиц, — сказал он тихо. — А? — Блитцø нахмурился.       Столас ничего не ответил. Он просто сделал шаг вперёд, наклонился и обнял его. Обнял крепко, по-настоящему. Это было не совсем привычно, но абсолютно искренне. — Ничего. Давай просто обниматься.       Блитцø застыл на мгновение, потом, сдавленно выругавшись, похлопал Столаса по спине. И пусть никто этого не видел, Блитцø улыбался. — Ладно, ладно, не раскисай. Иди спать, Птицей.       Столас лёг, укрылся одеялом и закрыл глаза. Впервые за долгие недели сон не бежал от него.       Блитцø потушил свет. За окном, в вечном смоге Ада, тускло светили три звезды, которые он назвал в честь себя и своих друзей. На самом деле та самая яркая звезда – это Блитцø и Столос, благодаря которому он теперь сияет. А где-то там, за ними, прятался старый Орион. И, возможно, когда-нибудь они найдут и его.