Bite and Switch

- С возвращением, капитан Ахаб. По плечам и волосам стекают струи дождевой воды, а нагромождение зданий за окном сливается в одну тёмно-серую массу от оглушительного ливня. Ей приходится нагнуться, заходя в комнату, и фуражка закрывает большую часть лица, но от взгляда Германн не скроется кривая ухмылка. Вместе с водой на пол в помещении стекают ручьи из бурой крови. - Как я понимаю, «охота» прошла успешно? Германн сидит, даже не сняв плащ. Лишь накинув его немногим поверх плеч, вытянув руки, и грея аккуратные ладони о фарфоровую чашку с кофе. Она не моргает, лишь щурится на вошедшую женщину – та давно уже должна была вернуться, но от чего-то задержалась, и попала в лютую непогоду. - Как она могла пройти неуспешно, если руководили мной вы? Фуражка вешается на подобие крюка где-то у двери, - единственный зелёный элемент, который навсегда остался с старой капитаншей – и туда же отправляется насквозь промокшее пальто. Седые локоны, промокшие лишь отчасти, чуть завиваются от влажности в помещении. Как же это её всё задрало. - Ну, всё могло выйти и по-другому. Если память мне не изменяет, последняя миссия с Цзя Хуанем вышла как раз не совсем удачной? Она чуть клонит голову, отражая ухмылку капитана. Конечно, такой кривой и дьявольской у неё никогда не выйдет, но почему бы не попробовать? Получается довольно аккуратно, но тоже по-своему пугающе. В памяти вырисовывается крайне колоритный образ: Ахаб идёт, Цзя Хуань – висит, что примечательно, шкиркой на гарпуне-копье в руках капитанши, и так они добираются до новой базы, в которой обосновались. Когда они таким образом дошли до Германн – крики уже давно стихли, и парень просто тихо что-то бормотал, (судя по всему, это были древние проклятия прямо из Дагуанъяна) но, как сказал потом Губо, плётшийся где-то за ними – Цзя Хуань ругал и кастерил Ахаб на чём только свет стоит, а та шла с ним, как с добычей, и хоть бы хны. Вроде бы это случилось из-за неспособности молодого господина слушаться приказов и вовремя возвращаться к их маленькой группке, но что было – то прошло. - Ну дак этот щенок просто должен лучше слышать окружающих, - фыркнула капитанша, буквально падая в кресло напротив начальницы, и откидываясь на спинку. – Не умеет с людьми работать – так это его проблемы. Одиночные задания, вон, тоже есть.. Не должен же каждый его при встрече в з-.. в ноги целовать… Ахаб, наконец, расслабляется и тяжело выдыхает. Она в любой мебели и обстановке будет выглядеть немного невписанной в окружение, а в этом маленьком, аккуратном креслице рослая капитанша вообще выглядит комично нескладной. Целая нога – в одну сторону, протез-гарпун – в другую, руки – на спинку, а голова задрана к потолку. Идеальный потрет великолепной труженицы, не иначе. Германн улыбается, отпивая ещё немного. Любуется, откровенно говоря – пялится на расслабленного «зверя», пришедшего с так нужной ей «охоты». Лицо женщины напротив обветрено, и от влаги с буйным ветром вновь красное, хотя куда краснее от и без того буро-кирпичного цвета? Не сказать, что глава корпорации N видела много моряков, но она практически никогда не видела кого-то с таким уровнем пофигизма к своей коже, когда даже на лице она проседает складками и лёгкими впадинами, под которыми перекатываются мышцы, проступая от оскала. Страшно представить, как оно болело, когда только-только загорало. Хотя вряд ли это произошло так уж внезапно: сколько капитанша ни вспоминала при ней прошлое – всегда это было что-то о море, о путешествиях, о других жителях корпорации U. Создавалось впечатление, что она прямо на корабле и родилась, а потом сходила на землю только для каких-то незначительных и глупых вещей, отвлекающих её от мореплавания: вроде поступления в Восьмую Ассоциацию, или быстрого набора команды. «Так и хочется с ним что-нибудь сделать,» -- проносится в голове у Германн, пока кофе всё ещё греет ладони, а «отражающая» улыбка не сходит с губ. Улыбка никогда не трогает её глаза. Не в этот раз. - Кажется, вы устали, капитан. Покатые плечи под белой рубашкой с до неприличного расстёгнутым воротником мелко вздрагивают от обращения. Она уже пол жизни как была капитаном, но почему-то это обращение именно в устах начальницы звучало так… Так маняще. - Ну, может, есть немного, - рассеянно ответила она, наконец поднимая голову. – Но не из-за непогоды. Бывали шторма и пострашнее, и посильнее – и ничего, до сих пор живая хожу, как видите. Живая. Ага, как же. Она была скорее едва выбравшимся с того света трупом, который почему-то до сих пор не упокоился и не покрылся китовой «плесенью». Сказать спасибо можно только Альфонсо и разработкам корпорации К, из которой капитанша (ненавидевшая, видимо, больницы и врачей всей своей бунтарской душой) сбежала быстрее, чем новый выращенный глаз адекватно встал на место, а последствия палефикации полностью устранились. И всё равно она подвергала себя опасности, рвалась в бой, ходила под ливнем без зонта и всячески доказывала окружающим (и, вероятно, себе) что она до сих пор не сдалась. Не сдалась, и продолжит кошмарить весь этот несчастный Город, если на то будет воля Германн. - Вам всё равно стоит быть немного осторожнее, - замечает глава корпорации N, отпивая напиток в чашке. – Попрошу заметить, что госпожа Альфонсо всё ещё настаивает на необходимости продолжения экспериментального курса лечения. - «Курс лечения», ага, как же, - кажется, эта тема довольно сильно нервировала капитаншу. – Да эта ваша госпожа Альфонсо меня глазами жрала, и хотела на опыты сдать! Слышали бы вы, -- фыркнула Ахаб не без презрения. – как она с прихвостнями своими шушукалась! Останься я в той бетонной коробке ещё хоть на день – в миг бы скорее в окно сиганула, чем там осталась, помяните моё слово, госпожа Германн… Госпожа Германн не ответила, только вздохнула, «стирая» улыбку и качая головой. Она решила не упоминать, что ей и правда пришлось немного надавить своим авторитетом, чтобы Альфонсо не донимала своими затеями ту, кто выжил после прямого попадания в само Бедствие, ещё и самое страшное. Настраивать и без того подозрительную капитаншу к нейтральному коллеге стало бы худшим решением в её жизни. Тепло постепенно уходило из чашки в руках учёной. Она выдохнула, вновь подняв взгляд на подчинённую. Ахаб, пришедшая изначально в вроде бы неплохом расположении духа после удачно выполненного «заказа» начальницы, теперь нервно сжимала одну из ручек кресла, глядя куда-то в сторону. Лицо её скривилось, будто бы в утреннюю трубку с табаком кто-то сыпанул пепла, и теперь ей нестерпимо хотелось чихать, а возможности не было. Её лицо было полно историй. Как и всё остальное тело, впрочем. Истории были в мелких шрамах на губах, в проплешинах на левой брови с чуть более светлым участком кожи, в чутко бьющейся жилке на загорелой шее и в краях от совсем белых полос, которые проглядывались на оголённой ключице. Ахаб была полной противоположностью «кукольной» и идеально сохранившейся Германн, которая тяжёлый труд не помнила совсем, если он вообще был в её жизни. Мягкие, белоснежные и будто бы меловые руки с ярко-фиолетовым маникюром так контрастировали с выточенными ветром, сухими и угловатыми ладонями капитанши, с которых не сходили вены, а костяшки были видны, стоило только ей хоть немного напрячь мышцы кисти. Она вся была какой-то шершавой, фактурной, странной – не вписывающейся во всё вокруг. Несомненно, её настоящее место было в море, где в роскошном пальто, фуражке и с трубкой в зубах у штурвала она выглядела, как влитая. Разумеется, что отныне путь туда был ей заказан. Возможно, капитанша тоже сейчас об этом думала. В серых глазах было всё больше какой-то неопределённой мути – словно морская глубина, в которой кто-то поднял ил, и теперь он кружил там, скрывая нечто под своей пеленой. Никто не может знать, что скрывают за собой километры толщи воды, пока сам туда не опустится. Кровавая ли бойня там? драматичная ли сцена, в которой детёныши будут вынуждены выживать без матери? жаркая, пылкая любовь ли скрывается за завесой, от которой все вынуждены стыдливо отворачивать взгляды? Никто не знает. И чуяло сердце Германн (которое, о чудо, у неё все же было), что за грязно-зеленоватой пеленой серых глаз была скрыта горькая тоска, навеянная обстоятельствами, из-за чего она вообще попала под бдительный надзор профессионалов корпорации К. Германн осторожно отставила чашку на столик между ними, и, сбросив вечное пальто с плеч, грациозно поднялась. (Впрочем, по-другому она никогда не могла по-другому, даже наедине с собой. Наверное, это было больше проклятием, чем чем-то и правда хорошим.) Ахаб на это не могла не обратить внимание, а потому удивлённо моргнула, прежде чем зайтись удивлённым резким вдохом и тихим шипением от того, что начальница теперь опустилась не обратно в кресло, а ей на бедро целой ноги. - Германн, что вы- - Мне показалось, что вы начали забываться, мой капитан. Женщина перед ней недоумённо захлопала глазами. На лице старой, прожжённой холодом и суровыми условиями морской волчицы выражение искреннего недоумения выглядело воистину комично, и Германн даже улыбнулась – до того ей это понравилось. Кожа её, только пришедшая в порядок, вновь вся покрылась румянцем, пусть и на этот раз это было совсем не из-за охлаждающего ливня. Руки её, длинные и такие же подсушенные временем и нелёгкой жизнью, всплеснули от неожиданности решения начальницы, да так и застыли в воздухе. Одним словом, капитанша была полностью застигнута врасплох. Замечательно. В конце концов, только она, Германн, и была способна привести свою подчинённую в чувства. Напомнить заблудившейся бедняжке, каково её место здесь, и зачем она до сих пор жива. Нежная, тёплая рука аккуратно берёт женщину за подбородок, чуть притягивая её к главе корпорации N. Кожа слегка липкая от остатка дождевой воды, до сих пор не высохшего, и прохладная, как у рептилии – по той же причине. Германн улыбается. Это ей тоже нравится. Поцелуй на вкус – как солёный мокко. Такой же слегка горький, как и присуще любому кофе, солоноватый, как подобает мокко, и сладкий, каким и должен быть поцелуй. Германн прижимается чуть сильней к капитанше, и чувствует, как она под ней задыхается. Не только от удивления, но и от количества чувств, которые бурлили в ней, как обломки корабля в водовороте. Она быстро отстраняется, тяжело дыша, но начальница не давала обратной «команды», и вновь припадает к чужим обветренным и давно обсохшим губам. Германн мало такой Ахаб, ей мало того, что даёт ей её протеже. Ей нужна она вся, без остатка и кусочка «для себя родной». Эмоций немного слишком для обычного состояния, буквально совсем немного переливается через край, и Германн, не раздумывая, прикусывает чужую губу, попутно свободной рукой хватая капитаншу за запястье. Ахаб же, кажется, уже приняла свою участь, а потому расслабляется под чужим натиском – чуть ли не съёживается, мелко вздрагивая, и даже не хныкая, когда от напора начальницы губа трескается, и свежая кровь струится между ними. Германн, наконец, отстраняется, и осматривает с хозяйским видом капитана. В зеленоватых глазах что-то дьявольское плещется, отражаясь в серой мути. Ахаб скалится, облизывается, пытается вытереть тыльной стороной свободной ладони губу, и лишь больше кровь по подбородку размазывая. И снова поцелуй, но теперь гораздо мягче – лишь за тем, чтобы чуть слизать густую подсвернувшуюся кровь. Ахаб застыла, глядя ей прямо в глаза, и чувствуя, как начальница улыбается. - Не забивайте свою прекрасную голову такими глупыми вещами, мой капитан.