Мой враг

Ива стояла посреди прачечной, ощущая себя затерянной в чужом, шумном мире. Воздух был наполнен голосами работниц, запахом влажного белья, щёлока и пота. Она никогда не видела такого количества вещей одновременно. Горы постельного белья из тонкого полотна и мягкой шерсти. Стопы скатертей с затканными узорами по краям. Тяжёлые портьеры из плотного бархата и более лёгкие занавеси из воздушного льна. Одежда — её было больше всего: простые рабочие платья и фартуки, нарядные блузы, тёмные штаны конюхов, даже детские платьица. Всё это образовывало хаотичные разноцветные груды, ожидая своей очереди на очищение. В её деревне одежды было мало, и её берегли. Никому и в голову не приходило вешать на окна плотные портьеры. Когда речь шла о простом выживании, было не до скатертей и занавесей. Постельное бельё было грубым, и хорошо, что оно вообще было. Вместо одеял часто использовали звериные шкуры — тепло оказывалось важнее красоты. Одежду штопали, перешивали и передавали по наследству. Ива никогда не носила новое, только то, что оставалось от старших сестёр. Эта прачечная, заваленная самыми разными тканями, была для неё ошеломляющим зрелищем изобилия. Женщины-прачки сновали по просторному каменному помещению, их движения были отработаны до автоматизма. В дальнем углу, в огромном кирпичном очаге, стояли несколько массивных медных котлов, от которых поднимался густой пар. Возле них дежурили самые сильные работницы, длинными деревянными шестами помешивая кипящее бельё. Другие, согнувшись над низкими деревянными корытами, тёрли ткань о рифлёные стиральные доски, их руки покраснели от горячей воды и щёлока. Третьи с силой выкручивали выстиранное бельё, готовя его для полоскания в больших чанах с чистой водой. Готовое мокрое бельё складывали в тяжёлые плетёные корзины, которые затем выносили во двор. — Ты стирать не будешь, — голос Бриот прозвучал рядом, заставив Ива вздрогнуть. — Госпожа не хочет, чтобы твои руки огрубели. Ты будешь развешивать бельё, сортировать его, выполнять мелкие поручения прачек. Вот и всё, что от тебя требуется. Справишься? Ива стояла, сжав зубы, глядя перед собой пустым взглядом. Мысль, что её, дочь воина, заставляют выполнять работу служанки для тех, кто уничтожил её дом, вызывала в ней приступ ярости. — Мириам! — позвала Бриот, и её зов прозвучал резко, перекрыв гул прачечной. К ним подошла немолодая женщина с влажными, покрасневшими от пара руками, которые она вытирала о грубый фартук. Её лицо раскраснелось от жара и усилий, а в глазах стояла усталость и суровость. — Вот вам помощница, — сказала Бриот, кивнув на Ива. — Её милость запретила давать ей тяжёлую работу. Её руки не должны загрубеть. Пусть сортирует бельё, развешивает, переносит, но никакого щёлока. И не подпускай её к котлам, не хватало ещё, чтобы она ошпарилась кипятком. Мириам нахмурилась, с неодобрением оглядев Иву с ног до головы. Её взгляд скользнул по простому серому платью, по бледному, слишком красивому для рабыни лицу. — Северянка… — прошипела она с нескрываемым презрением. — От них проку, как от козла молока. Хрупкие да слабые. Глянешь — сломаются. — Поэтому и давай ей посильную работу, Мириам. И проследи за ней. Отвечаешь за неё. — Мне работы мало, Бри? — Мириам скептически фыркнула, руки упёрлись в бока. — Мне ещё господскую игрушку нянчить? Смотреть, чтобы северная шкурка не поцарапалась? Ива не понимала слов, но враждебный взгляд старшей прачки и её ядовитый тон говорили красноречивее любых слов. — Девушка говорит только на общем языке, — добавила Бриот, прежде чем развернуться и уйти, оставив Иву на попечение недоброжелательной Мириам. — Госпожа никогда не брала северянок, — проворчала Мириам, снова с неприязнью окинув взглядом хмурую пленницу. — Не было нам проблем… Не было лишних хлопот. Вздохнув с преувеличенной тяжестью, она грубо толкнула Ива в сторону ближайшей горы грязного белья. — Пойдём, северная крыса. Твоё дело — отсортировать бельё. Тёмное, коричневое и чёрное — сюда, — она пнула ногой одну огромную корзину. — Цветное светлых оттенков — сюда. Цветное тёмных оттенков — сюда. А белое — в эту корзину. И внимательней! Упустишь что-то — одежда полиняет, тогда я с тебя шкуру спущу, хоть ты и господская любимица! Работай, давай. «Руки загрубеть не должны», — передразнила она и злобно посмотрела на Иву. Ива ответила ей таким же ненавидящим взглядом. Когда прачка отошла, продолжая ворчать, девушка с отвращением посмотрела на груду одежды. Она наклонилась, двумя пальцами, будто боясь испачкаться, подняла грязную рубаху и с силой швырнула её в корзину для белого белья. Туда полетели чьи-то былые штаны, а яркая жилетка оказалась в корзине для тёмных цветных вещей. Она не торопилась, делая свою работу с брезгливой гримасой, её движения были резкими, наполненными злостью. Все это было для неё частью чужого, враждебного мира. Где-то здесь должно было быть бельё самой Кайлен, хотя, вероятно, его стирали отдельно, и уж точно не позволили бы Иве прикасаться к военной форме или дорогим платьям. Эта мысль вызывала странное разочарование — испортить хоть что-то, что принадлежало лично её мучительнице. Разгребая груды ткани, она молча изучала прачечную, ища глазами выходы, слабые места. «Бежать» — единственное слово, что стучало в её висках, навязчивый и безнадёжный рефрен. Закончив с сортировкой, она встала, отряхивая руки, чувствуя на коже невидимую грязь этого места. Мириам, заметив это, тут же приблизилась, словно выжидала момента. — Ты посмотри, тупая северянка справилась со столь непосильной задачей, как сортировка белья по цветам, — язвительно бросила она, оценивая работу девушки. — Теперь возьми вон ту корзину, — она кивнула на плетёнку, доверху наполненную чистой, прополосканной одеждой, — иди на улицу и развешивай. И только посмей что-то уронить на траву, тупая северянка! — Я не тупая! — выкрикнула Ива, глядя прямо в лицо Мириам. Слова вырвались сами, подстёгнутые накопившимся унижением. — А ну, замолчи и марш на улицу! — рявкнула старшая прачка, делая угрожающий шаг вперёд. Сдержанный смех других работниц, наблюдавших за этой сценой, прокатился по прачечной. Ива, пылая от ярости, подошла и с трудом подняла тяжёлую корзину. Мокрое бельё оттягивало руки, заставляя мышцы напрягаться. Она понесла её к двери, ведущей во внутренний двор, чувствуя на спине колющие взгляды. Выйдя на улицу, она зажмурилась от ослепительного солнечного света. После полумрака и пара прачечной день показался неестественно ярким. Когда зрение вернулось, она увидела просторный двор, залитый солнцем. Повсюду были вкопаны прочные деревянные столбы, между которыми натягивались верёвки. На них уже развевалось бельё — белоснежные простыни, яркие скатерти, рабочие рубахи, лёгкие платья. Всё это колыхалось на тёплом летнем ветру, создавая обманчивое ощущение мира, покоя и довольства. Но в душе у Ивы не было покоя. Там бушевала буря. Прислуживать этим чудовищам, по чьей вине гиб её народ! Они тут ходят в чистом, едят досыта, греются на солнце, в то время как выжившие северяне с Холмов Скорби ютились в землянках, пытаясь восстановить хоть что-то после очередного карательного рейда. Ива с силой швырнула корзину на траву. Несколько рубах вывалилось, разметавшись по зелёным травинкам. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что за ней не наблюдают, она подобрала их и с новой силой бросила обратно в корзину. Затем, сжав зубы до боли, она взяла первую рубаху, встряхнула её с таким остервенением, будто хотела сорвать на ней всю свою злость, и, потянувшись к верёвке, неловко и с отвращением повесила, старательно расправляя мокрые складки. Прислуживать своим врагам. Что могло быть хуже? Быть вещью в доме того, кто отнял у тебя всё. Она смахнула со щеки предательскую слезу, солёный вкус которой смешался с горечью на губах, и продолжила работу. Солнце припекало её спину, касалось светлых волос, но не могло прогреть ледяное оцепенение внутри. Она не видела, как за ней из окна в главном здании поместья наблюдали две женщины. Кайлен стояла рядом с Бриот, её взгляд был прикован к фигурке на дворе, которая с почти театральной ненавистью вытаскивала из корзины одну вещь за другой. Она видела каждое движение, исполненное отчаяния и ярости, видела, как Ива смахивает слезу. — Она привыкнет, — оптимистично заметила Бриот, стараясь разрядить напряжённость. — Работа успокаивает. Рутинный труд поможет ей обрести новый ритм жизни. Кайлен медленно покачала головой, её лицо оставалось серьёзным, а в глазах была тяжёлая, неподдельная грусть. — Я чувствую её боль, Бриот, — тихо проговорила она, не отводя взгляда от двора. — Как можно привыкнуть к такой боли и ненависти в душе? С каждым движением, с каждой развешанной вещью она вспоминает, кто она, и кем мы для неё являемся.