Мой враг

Сознание возвращалось к Иве не единым потоком, а обрывками, урывками, каждый из которых приносил с собой боль. Девушка лежала на животе, её спина горела сплошным, неумолимым огнём — живым, яростным пламенем, будто на неё вылили раскалённые угли, которым не давали остыть. Каждый вдох, каждое мимолётное движение мышц отдавалось в ранах пульсирующей агонией. — Держись, Ива, держись, — доносился до неё голос Бриот, но он звучал так далеко, словно доносился из-под толщи воды, почти не достигая её затопленного болью сознания. Ощущения сменяли друг друга, не давая пленнице полностью погрузиться в спасительное забытье или, наоборот, окончательно проснуться. Раны обрабатывали чем-то холодным и жидким, и на мгновение жар отступал, сменяясь леденящим холодом. Это временное облегчение было мучительно коротким; боль возвращалась затем с новой, удвоенной силой, заставляя девушку тихо стонать, вжимаясь лицом в мягкую подушку. Ей что-то вливали в рот — горьковатый травяной отвар, после которого реальный мир начинал плыть, а границы между телом и той, что причиняла эту боль, становились зыбкими и ненадёжными. — Мы уже послали гонца за Кайлен, — продолжала Бриот, осторожно смазывая края разорванной кожи. — Она скоро приедет. Ты должна держаться. Имя, произнесённое рыжеволосой служанкой, отозвалось в Иве странным эхом. Оно не вызвало привычного спазма ненависти, который всегда сжимал её нутро при упоминании хозяйки. Вместо этого в глубине её измученного существа, там, где уже не было сил ни на злость, ни на сопротивление, шевельнулась слабая, едва заметная искра чего-то иного. Не надежды — надеяться она разучилась в тот день, когда её деревня сгорела. Скорее, это было смутное, инстинктивное ощущение, что с появлением этой женщины хоть что-то в этом беспросветном, болезненном хаосе обретёт определённость и очертания. Кайлен была разрушительной силой, но она была силой, которую можно было понять. Ива, больше не в силах бороться с всепоглощающей болью провалилась в спасительное беспамятство, куда жгучий огонь не мог дотянуться своими острыми когтями. Она снова была в лесу. Это не был ухоженный, искусственно посаженный парк поместья; это был её лес, настоящий, густой и дикий, где воздух пах смолой и влажным, чёрным мхом. Высокие, могучие сосны простирали свои кроны к небу, и солнечные лучи пробивались сквозь них, рисуя на земле золотистые, движущиеся пятна. Она, маленькая, едва научившаяся ходить девочка, бежала по тропинке, усыпанной мягкой хвоей. Крепкие, надёжные руки матери подхватывали её, подбрасывали вверх, и девочка заливалась беззаботным, звонким смехом. Её старшая сестра стояла рядом и хлопала в ладоши, её лицо сияло от радости. Ива чувствовала себя частью этого мира, защищённой, любимой, глубоко укоренённой в этом холодном, но родном краю. Она могла почувствовать шершавую кору дерева под ладонью и тепло материнских рук, которые прижимали её к себе с такой силой, что, казалось, ничего на свете не сможет их разлучить. Воспоминание было идеальным, нетронутым войной, временем или печалью. Оно несло в себе запах дыма от их очага, вкус чистой, ледяной воды из ручья, звук птичьих криков, которые были понятнее ей, чем любой восточный диалект. В этом сне она была не рабыней, а дочерью, свободной душой севера. Но затем воспоминание таяло, рассеивалось, как дым, и её вырывало обратно в реальность. Боль возвращалась, тупая и навязчивая, а затем, словно проснувшись, становилась острой и пульсирующей, напоминающей о своём присутствии даже сквозь густую пелену снотворных трав. Девушка приходила в себя на несколько мгновений, наблюдая, как луч солнца неотвратимо ползёт по гладкому потолку комнаты, отмечая неумолимый ход времени, которое она не могла ни ощутить, ни осознать. Иногда она видела лица, склонившиеся над ней. Бриот, с глазами, полными тревоги и слёз, которые она сдерживала. Филиппа, с её вечным, нерушимым спокойствием и материнской нежностью. Мириам, чьё суровое лицо сейчас выражало лишь усталую, тяжёлую жалость и некоторое своеобразное, уважительное одобрение. Эти лица живых, склонившихся над ней женщин смешивались с призраками прошлого — с улыбающимся лицом матери, с озорным, полным жизни взглядом сестры. Сознание ускользало, путалось, границы между кошмарным настоящим и светлым прошлым стирались, и девушка уже не могла отличить, где заканчивалась её жуткая реальность и начинался светлый сон, ставший таким же недостижимым, как и потерянный север. — Ива… Ива… Я тут, милая. Я дома, я приехала. Голос. Знакомый голос. Голос, который северянка ненавидела всеми фибрами своей измученной души. Но это был и тот самый голос, которого она, сама того не понимая и не признаваясь даже себе, ждала. Не умом — умом она презирала Кайлен, желая никогда больше её не слышать. Но каким-то отдалённым, глубоко запрятанным участком своего истерзанного существа, той самой частью, что когда-то в лесу решила спасти раненого врага, она ждала этого голоса. В нём была сила, пусть и разрушительная. В нём была определённость, пусть и ужасная. В этом хаосе боли и беспамятства, властный голос хозяйки был единственным якорем, за который можно было зацепиться, даже если этот якорь вонзался в плоть. Ива медленно приоткрыла глаза, веки казались ей тяжёлыми. Перед ней, в лучах тусклого вечернего света, который проникал в лечебницу, склонилось лицо Кайлен. Оно было необычно бледным, на нём лежала печать долгой дороги и усталости, а в глазах, цвет которых напоминал тёмный, сверкающий янтарь, была странная, пугающая смесь: привычная, холодная ярость, властность и… и страх? Не явный, но проглядывающий сквозь жёсткую оболочку. — Кайлен… — прошептала Ива, и её голос прозвучал хрипло и чуждо, словно принадлежал не ей. — Да, да… Молодец, держись, — голос баронессы был тихим, но в нём вибрировала сдерживаемая, огромная энергия. — Я тут, я приехала, как только узнала. Сразу же, как гонец привёз новость. Ива снова провалилась в беспамятство. Кайлен, не отрывая взгляда от её лица, заговорила, обращаясь к Филиппе, которая сидела рядом. — Рону и ее свору публично выпороли на главной площади, — в голосе Кайлен была не допускающая возражений твёрдость. — Завтра утром их этапом отправят в самые далёкие северные регионы за порчу движимого имущества и пытки; пытки в нашем королевстве запрещены даже над рабами. Эти дуры думали, что забьют Иву до смерти, а потом скажут, что она сбежала. Они просчитались. Слава Великой Богине-Матери, что Мириам заметила, как они тащили её в подвал. Филиппа, склонившись над Ивой, печально покачала головой. — Лекарь сказала, у неё останутся шрамы, Кайлен, — тихо произнесла пожилая женщина, и в её голосе звучала неподдельная скорбь. — Я достану лучшие снадобья, какие только есть в королевстве, — твёрдо ответила Кайлен, её взгляд, тёмный и напряжённый, не отрывался от лица пленницы. — Я сама буду ухаживать за ней. Я найду всё, что нужно, чтобы шрамов не осталось. Ей столько пришлось выстрадать, Филиппа. За что столько испытаний этому дитя? — Кайлен слегка наклонилась над девушкой и произнесла на общем языке, что ты та поняла ее. — Все хорошо Ива, я позабочусь о тебе, не бойся. Рона и ее сообщницы уже наказаны. Они больше не причинят тебе зла. Ива, лежащая между явью и беспамятством, смотрела на Кайлен и не понимала. Как эта женщина, это чудовище, как она считала, может так говорить с ней? Эти слова заботы, эта ярость, направленная на её обидчиков, — всё это не укладывалось в образ безжалостной воительницы, что сожгла её деревню и чуть не лишила чести в её собственном доме. Внутри у неё всё сжималось от этого невыносимого, острого противоречия. Ненависть боролась с потребностью в защите, которую сейчас давала только эта властная женщина. Она попыталась пошевелиться, приподняться но острая, рвущая боль в спине тут же пригвоздила её к ложу. — Отдыхай, дитя, отдыхай. Тебе дают отвар, чтобы ты не испытывала этой ужасной боли и быстрее поправлялась. Вставать пока что нельзя, милая. — сказала Филиппа и наклонилась над ней. Ива перевела свой взгляд с Филиппы на Кайлен. Та сидела на краю кровати, её поза была напряжённой, а ее пальцы осторожно сжимали тонкую руку Ивы. — Как… как долго… я… тут… — пробормотала Ива, с трудом выговаривая слова. — Уже почти две недели, — ответила Кайлен. — Лекарь прибыла сразу. Ты спала, почти всё время. Прости… прости, что я не оценила опасность. Я не могла предположить, что мои же слуги осмелятся на такое. В её словах прозвучало раскаяние, и это вызвало в Иве новую волну смятения. Горечь подступила к горлу, горькая и едкая, как дым от пожарища её дома. — Лучше бы вы дали мне умереть, — прошептала она, и слёзы, горячие и бессильные, полились из её глаз. Она отвернулась и увидела, что с другой стороны кровати сидят Бриот и Мириам. Рыжеволосая служанка смотрела на неё с сочувствием, а старая прачка — с суровым одобрением, словно отмечая её стойкость. Чуть дальше за ними стояла незнакомая Иве женщина в одеждах лекаря. — Не говори так, — произнесла Бриот. — Ты жива! Ты выжила, ты справилась с такой болью! Ты сильная, Ива! Ты невероятно сильная. — Очень сильная для северянки, — добавила Мириам, качая головой. — Ваш народ не такой выносливый, как наш. Вы северянки хрупкие и нежные создания. То, что ты выжила… это просто чудо. — Ты очень важна в этом мире, раз смогла выжить после такого кошмара, — поддержала Бриот, её рука утешающе провела по платиновым волосам девушки. Ива закрыла глаза, не желая видеть их сочувствия. Они все были здесь. Все были свидетелями её боли, её унижения, её абсолютной беспомощности. И среди них — Кайлен. Зачем она приехала? Неужели ей было мало видеть её моральные страдания, её унижение в статусе рабыни? Теперь она приехала насладиться её физическими мучениями? Убедиться, что её собственность ещё жива и её можно будет дальше мучить? Внутри девушки нарастало острое, режущее чувство, что её страдания стали публичным спектаклем. Она снова повернула голову и посмотрела на Кайлен. Та сидела, слегка наклонившись вперёд, и её рука всё ещё лежала на тонкой, холодной руке северянки, слегка поглаживая её кожу кончиками пальцев. Этот жест был одновременно и утешительным, и оскорбительным. Для Ивы это была ласка владельца к ценному, пострадавшему имуществу. — Всё будет хорошо, Ива. Ты поправишься, — снова сказала Кайлен, в ее словах была абсолютная, непреклонная воля. Северная пленница, собрав последние остатки сил, осторожно, но решительно сбросила её руку со своей. Прикосновение властной женщины исчезло, оставив на коже странное, колющее ощущение пустоты и холода. — Может быть, пока вы все тут, ваша милость, — прошептала она, глядя в стену перед собой, — но как только вы снова уедете, появится другая Рона, и всё повторится. Я — северянка. Я — та, кого ваш народ ненавидит больше всех на свете. Я всегда буду чужой. Вы сами сделали меня мишенью. Она всхлипнула и прикрыла глаза свободной рукой, пытаясь хоть как-то спрятаться от этого пронзительного, тяжёлого взгляда, который, как она чувствовала, был прикован к ней. Спрятаться от взгляда Кайлен, от взгляда Филиппы, от взглядов всех женщин, которые видели её в таком состоянии. Наступила глубокая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и её собственным прерывистым, затруднённым дыханием. Затем Кайлен заговорила снова, и её голос приобрёл ту самую стальную, не допускающую возражений твёрдость, которую Ива знала так хорошо. Вся сдерживаемая ярость, вся властная энергия, что накапливалась в ней за время разговора, хлынула наружу. — Я решу этот вопрос, Ива, — голос Кайлен был низким и обволакивающим, как холодный туман, но в нём была такая сила, что стены, казалось, должны были дрогнуть. — Я найду способ тебя защитить. Я сделаю всё, чтобы никто, — она сделала паузу, и следующее слово прозвучало с особой, холодной весомостью, — больше никто не причинит тебе боли. Никогда. Я обещаю тебе это. Ива не ответила. Она просто лежала, чувствуя, как по её щекам текут слёзы, и слушала это обещание. Обещание её тюремщика. Обещание её мучительницы. Обещание той, чьё присутствие сейчас, в этой полутьме и боли, было единственным, что мешало ей окончательно разбиться на тысячи осколков. Кайлен была тем самым якорем, который удерживал её в реальности. И в глубине её души, в самой тёмной и запутанной её части, та самая слабая искра, что тлела там, шевельнулась снова, порождая не надежду, а страшную, неизбывную путаницу, в которой ненависть и отчаянная, невольная потребность в защите сплелись в тугой, болезненный узел, который ей, кажется, не суждено было развязать.