Его спрятали Ками

Ласково звеня, ветряной колокольчик подрагивает на ветру, как подрагивают молодые листочки на осунувшемся дереве в предрассветных потемках. Тандзаку, прикрепленный к язычку фурина, впервые показывается Хосоку лицевой стороной. Еще не проснувшись до конца, он медленно всматривается в расплывающиеся строчки и вслух читает слипшиеся слова, пока мысли, превратившиеся в назойливых мух, жужжат у него над ухом:

Шум дождя затих

Один ли печален сад?

Луна в тумане

Взгляд не обманет

Если трепещет душа.

Он покачивается на пятках и поджимает замерзшие пальцы ног, дрожа от утреннего холода, который вместе с ветром беспризорно бродит по пустой улочке в старой части Киото. Город в этом районе еще совсем спит: работает только лавка сладостей Танаки-оджисана, свет от которой падает на проселочную дорогу, испачканную лужами. В старые, изношенные туфли с небольшой дырой на пятке Хосок запрыгнул по привычке, забыв о бережно подготовленной коробке на полке в коридоре. Он хотел надеть новенькие туфли в первый раз именно в этот день, но, проспав всего четыре часа и едва разлепив глаза, и не задумался о такой мелочи, из-за которой его ноги уже промокли. За все эти годы Хосок уже должен был запомнить, что в Камисан обычно идут дожди — бабуля с улыбкой приговаривала, что небо тоже плакало, когда он появился на свет. Однажды ребенком он из-за этого даже расплакался, но бабушка успокоила его: «Небо пускает слезы, потому что такая звездочка ушла бродить вместе со смертными! Они просто скучают по тебе!.. Но не торопись к ним!». — Что-то печальные у вас стихи, Танака-одзисан, — широко зевает парень, прикрывая рот ладонью, а потом ныряя в карман школьных брюк, который сразу начинает звенеть от скопившихся там монеток. — Праздник же! Только раз в году духи исполняют желания смертных, а ваш хайку какой-то… слишком душещипательный что ли. Вот бы что-нибудь об удаче или… или… — губы размыкаются в новом зевке, когда дядя Танака — заспанный и помятый — выходит к прилавку. Хосок выпрямляется и кланяется. — Долгий день у вас сегодня будет, а?.. — Уж многое ты в поэзии понимаешь! Чего, не чувствуешь, сколько в этих строках красоты, а? Молодежь! Камисан-Камисан… — притворно ворчит, наводя порядок за прилавком. — Раз в год-то и можно ночь не спать. Я-то до полудня тут — там и посплю, уж ничего страшного. Чего это, сложно — сладости продавать? Да и не жалуюсь я. Люди идут, мне монетка в карман — когда я еще ночью могу заработать, м? Многие-то именно ночью родились. Знаешь, чего говорят-то? Я слышал, что это потому что… Слова Танаки прерываются тихим, мышиным писком духов кодама. Крошечные божки столпились в мокрой траве у фонарного столба, с которого падает тусклый желтоватый свет, уже тускнеющий в лучах восходящего солнца, лениво купающегося в облаках. Хосок слегка склоняется в эсяку в сторону духов, похожих на белые, округлые ножки грибов, но те не обращают на него внимания — они равнодушны к смертным, но зато питают особый интерес к человеческой пище. Кучкуясь и держась за маленькие веткоподобные ручки, духи жалостливо пучат черные глаза-бусинки на свежие данго, которые дядя Танака ревниво накрывает крышкой: — Чего я, не знаю вас что ли? Вы ж не едите нашу еду!.. Буду я на вас ее переводить!.. Давайте-давайте… Хосок, втянув голову в плечи, неторопливо подходит к дяде и понижает голос до шепота: — Одзисан, вы чего же, совсем не боитесь их? — Их-то? Да они ж не могущественнее голубей! Ну-ну!.. — Танака сварливо отмахивается. — Подите отсюда! У вас кормушки с подношениями тут и там стоят, а вы на мои сладости заритесь!.. Человеческая ж еда!.. Вы ее чем есть-то собрались и куда складывать думаете? И не смотрите на меня так!.. Кодама, все еще сцепленные мелкими ручками, настырно подбираются к прилавку и вдруг, издавая чпокающие звуки, обвивают ногу Хосока. Тот проворно поднимает ее и хватается за плечо дяди, ища спасения, пока духи щекотными касаниями подбираются к его колену. Сдаваясь, он бросает один колобок подальше, к давно поваленным воротам Тории у тропинки к горе — кодама, пронзительно пища, окружают кусочек теста, освобождая ногу Хосока из плена. — Просто… такой день… — оправдывается Хосок, поправляя брюки. — Бабуля мне наказывала, что… со всеми духами нужно быть вежливым. Особенно в Камисан… Танака понимающе кивает и, недолго размышляя, взъерошивает волосы, которые от влажности завились в небольшие волны: — В который час ты, говоришь, родился? — Мне уже скоро пора. В пять ноль девять. Сегодня же и… — Помню, помню!.. Уже совсем взрослый — я вот таким тебя помню, — одзисан сощуривается и проводит рукой по воздуху на уровне своего колена. — То, что день рождения у тебя на Камисан пришелся — по-моему, к большой удаче. Так что уж всего тебе… — Ну… — неловко прячет руки в карманы, уставившись в землю. Дядюшка спешно меняет ход его мыслей: — Пять ноль девять! Уж не слишком плохо!.. Как по мне, так три утра — сущий кошмар. Ни ночью выспаться, ни утром. Смотри только, раньше пяти в храмы не заходи, да уходи не позже шести. Праздник праздником, да только у Ками свои забавы — Камисан они ждут уж точно не для того, чтобы смертным услугу оказать. — Камигакэ? — А что ж еще? Уж без меня это знаешь, но я всем это говорю. До сих пор вспоминаю ту токийскую одзесан, которая так и не вернулась домой. Уж давно это было, а я до сих пор помню, что у нее на юбке сзади мятая складка была — утренним поездом приехала, не выспалась. В сумочку не помещалось ничего, кроме ключей — вот так вот, из Токио, налегке! Думала, что не займет это все больше двух часов. Расстраивалась так, что мелочь не захватила, чтобы сладостей купить или в храме подношение сделать — так и убежала на Фусими. И все. Нет ее. Камикакуси! — Камикакуси… — задумчиво повторяет Хосок, вспоминая эту байку: теперь он не вполне уверен, что история эта реальна — уж почти не найдется японца, у которого нет лишней монетки в кармане. — Духам никогда нельзя верить. А сегодня — особенно, — продолжает Танака-оджисан. — Я вообще думаю, что они праздник этот придумали, чтобы ловить дурачков и нахалов — а заветные желания так, приманка. Ладно, ведь кто-то и правда не знает, во сколько он родился, так и думает: «Ай, нантока нару! В прошлые года же получалось и сейчас получится!», но ведь кто-то и специально бросает вызов, нарывается… а потом… хвать! — Танака с силой хлопает в ладони, пугая Хосока. — И заберут, спрячут, унесут. Но меня-то не проведут — я и близко к храму не подступлю не в свой час!.. Малой, я уж сегодня штук пять взрослых кицунэ и других ёкаев видел — те только и ждут, когда кто-нибудь сдерзит. Ну? Брать будешь? Чего мне зубы-то заговариваешь, болтать хватит!.. — А?.. Парень, будто просыпаясь от затяжного кошмарного сна, вспоминает о нагретых монетах в ладони и торопливо их пересчитывает: осталось у него не слишком много — около восьмиста йен. Сто двадцать йен на автобус от Фусими до школы, еще сто двадцать на метро от школы до дома тети; триста йен на обед в столовой и еще мелочь на ужин и несколько монеток на подношения в святилище. Одна палочка данго — двести йен. Если он возьмет две палочки, то останется без обеда. Хосок смотрит на данго, заметно кривя губы, на что дядя Танако закатывает глаза: — Да ведь я же не заставляю! Всегда же мимо моего прилавка проходил, даже твоя бабушка не могла заставить тебя съесть мои сладости!.. А чтоб твоя бабуля чего-то не могла — ха!.. Такая вот женщина была!.. А они — лучшие в Киото!.. Сюда, между прочим, очень многие заглядывают по пути в храмы!.. Да даже из других городов!.. Из Нары, из Осаки, из Токио даже!.. — Мне две палочки данго, пожалуйста, — Хосок бережно кладет две монетки на блюдце и, кивнув, осматривается. — А вы в котором часу родились, Танака-одзисан? В какой храм пойдете? — О, опять меня заговорить пытаешься? А все уже, я ведь не забуду, что ты сладости мои не любишь. Уж всегда я ходил в Киёмидзу-дэра и буду ходить, — проворно прячет монетки в фартук и принимается заворачивать угощения. — Многолюдно. — Ну и чего? Зато там всегда видные духи появляются. Уж лет так двадцать назад я там самого Рюдзина повстречал! А мой отец-то рыбаком был — сама судьба, хороший знак. Потому я к Рюдзину и пошел. К моему часу уж не так много людей остается — в одиннадцать часов вечера и сорок пять минут я родился — так что Рюдзин меня заметил и… все исполнил, — лукаво глядит. — И чего вы просили, а, дядя? — А тебе скажи. Данго мои не любишь — чего я с тобой делиться-то стану таким сокровенным?.. Еще и болтаешь без умолку! — с преувеличенной обидой, хоть и улыбаясь, он воротит нос и протягивает палочки. Живот Хосока сжимает, когда он смотрит на вполне аппетитные шарики, обильно политые сладким соевым соусом. По отдельности это не так плохо, но во рту это почему-то ощущается безвкусным жиром на подгоревшем масле, хотя, справедливости ради, данго Танаки-одзисана и впрямь не такие гадкие, как у других. — А ты куда пойдешь-то, а? — На гору Фусими. В святилище Инари. Ну… к духам учебы, — отвечает Хосок, делая шаг назад. Мельком он ловит прищуренный, настороженный взгляд Танаки, на что невольно вздыхает: — Да ничего не случится, дядя!.. Хорошая это гора и святилище там чудесное!.. Мы ведь с бабушкой всегда туда ходили. И не только в Камисан, но и вообще!.. Сегодня же еще и мой день рождения, так что мне ничего не грозит!.. Мне об учебе просить нужно — где ж еще, если не там? Там всегда внимательные духи!.. Ну, да, ну, немножко кусаются! Ну, бывает, лопают людей и оставляют на них страшные проклятья!.. Да и не пойдем мы в сторону Гиона!.. — Уж никак твоя тетя Аяко с работы отпросилась? — Да зачем? Она днем родилась. Да и сказала, что в храм сегодня не пойдет даже в свой час: работы много, — пожимает плечами, чувствуя, как тяжелая, холодная капля дождя со шлепком бьется о его лоб. Пригибаясь, он просачивается под низкий навес крошечного магазинчика Танаки-одзисана. Внутри на своем почетном месте — на стуле у прилавка — неизменно спит седой пятнистый кот, свернувшийся мягким уютным клубочком, который, если его потревожить, может вполне оставить без пальца. Парень глядит на грозные, будто ругающиеся тучи над вершиной Фусими, заметно расстраиваясь из-за уже продрогших ног, которые, наверняка, подмерзнут еще больше, пока они будут добираться до святилища. — Я с одноклассником иду. Он, оказывается, тоже в пять часов утра родился. А я и не знал все это время. Представляете? А впереди экзамены. Выпускной. Поступление… вот и идем к духам учебы. Без них, дядь, ни за что не справиться. А мы оба в Токийский хотим — если уж честно, чтоб все получилось, нужно было каждый Камисан об этом просить… Капли одна за другой отскакивают от размякшей земли, вскоре сливаясь в непрерывное полотно дождя, которое застилает собой темные вершины хвойных деревьев, теснящихся вдоль узкой, безлюдной тропинки к храмам на горе Фусими. Каменные, поросшие изумрудным мхом хокоры, разбросанные тут и там, наполняются светом забравшихся внутрь духов гор, которые с любопытством выглядывают наружу. Только рядом с несколькими святилищами Хосок замечает длинные, промокшие хвосты кицунэ-подростков, которые не любят мочить свой сероватый мех, еще не успевший загореться рыжим огнивом. Содрогаясь от пронизывающей сырости, Хосок натягивает рукава черной школьной формы и снова осматривается. Танака-одзисан хитро смотрит на него и потирает руки: — Так и быть. Тебе за пятьсот йен отдам. Скидка. В честь дня рождения. — В честь дня рождения, дядя, вы могли бы и подарить!.. — Тю!.. Тогда шестьсот! Еще и щедрость ценить не умеешь! Дождь весь день лить будет — чего я добро буду даром раздавать, когда у меня зонт купят и за тысячу йен, а?.. А он тебе пригодится!.. Подумай-ка!.. — Да не нужен мне зонт!.. — Промокнуть хочешь? Не взял же с собой — не первый год я тебя знаю!.. — Не переживайте вы, дядь. Не промокну. Усмехнувшись, Хосок кланяется дяде Танаке в низком поклоне и, прикрывая купленные сладости рукой, выскальзывает из-под навеса. Минака Юнги появляется в оговоренном месте точно в ту минуту, когда и должен был там появиться. Держа в одной руке зонт, он терпеливо ждет и совсем не кажется сонным, хотя, насколько Хосок помнит, Юнги — последний человек на свете, который добровольно встанет в такую рань, да еще и в дождь: Камисан и правда творит чудеса. — Чонгути Хосок. Удивлен ли я, что ты без зонта? — усмехаясь, Юнги приподнимает зонт над парнем. Хосок, неловко переминаясь с ноги на ногу, пригибается к более низкому Юнги и протягивает ему еще горячие шарики теста на палочке, от одного вида которых глаза, прячущиеся за тяжелой роговой оправой, восхищенно округляются — точь-в-точь как у кодама. Хосок непроизвольно усмехается: — Не завтракал же. — Ага, — признает Юнги, но не торопится принимать сладость. Стягивая рюкзак с плеча, он долго шарит внутри одной рукой, потом, наконец, доставая запакованный покебол, который, наверняка, вытянул из гачапона. Хосок всеми правдами и неправдами держит Юнги подальше от игровых автоматов с безделушками, в которых тот пропадает с головой и тратит все карманные деньги, но сейчас с радостной благодарностью принимает этот скромный подарок: его висящему на рюкзаке пикачу уже давно нужна компания. — С днем рождения, — Юнги аккуратно передает подарок, задерживая пальцы у рук Хосока. — Это еще не все, конечно. Основной подарок вечером. Мама еще приготовила обед на нас двоих. Праздничный. Он у меня в рюкзаке. На перемене в школе устроим пир. В нашей семье мы всегда такое едим на дни рождения. И я тоже… несколько роллов скрутил. Твои любимые… с креветкой… — добавляет почти шепотом и, будто смутившись, прочищает горло. — Сегодня же и Камисан, так что вечером мама планирует устроить безумие. Ты у нас счастливчик, получается? — Да какое там… этот год не слишком счастливый был, — пожимает плечами, вертя в руках покебол. — Неделя, год… вся жизнь… — почти беззвучно добавляет. — Спасибо!.. — На вечер у тебя планов нет?.. — Как же нет? Я собираюсь зубрить математику до полного изнеможения. Ну, пока из глаз не пойдут кровавые слезы, а душа не потеряется где-то между логарифмов. У тебя что, другие планы? Не настолько ты сильно хочешь в Токийский, а? — Значит, у тебя нет планов. Мама и папа ждут тебя: я же говорю — мама планирует сойти с ума и наготовить всякого. Юки-чан тоже ждет, но я ее запру в ее комнате или, может, в шкафу — ей жизненно необходимо дорассказать тебе весь сюжет «Шеф повара Кана из другого мира».Тебе еще полсезона нужно дослушать. Сочувствую, но таковы правила. Отсрочить этот момент могу только сегодня — дальше придется самому, — усмехается Юнги, закидывая рюкзак на спину. — Ну? Кто там попался? Зачарованный и почему-то смущенный, Хосок выдыхает, когда внутри проскальзывает приятное щекотание. Он собирался провести вечер в ожидании тети Аяко из больницы, чтобы вместе поужинать чем-нибудь из конбини. Настоящих планов он и впрямь не строил, если не считать смутной надежды на то, что Юнги что-нибудь придумает. Сам он не может ни пригласить его в гости — на еду из круглосутки просто стыдно приглашать гостей, — ни хотя бы поесть рамен вдвоем где-то в городе — чем-то дешевым угощать Юнги он не хочет, а на что-то подороже нет денег. Так что пусть приглашение Юнги ощущается немного неловко, но все же до невозможности приятно. Хосок аккуратно трясет покебол, вглядываясь в очертания прячущегося там покемона, потом широко улыбаясь: — Вупер! — Ах, эта амфибия… — Юнги разочарованно покачивает головой. — Вытянул тебе какого-то лузера… — Да почему лузер-то! Мне он нравится!.. — Хосок тут же цепляет брелок на молнию рюкзака. — Пикачу и Вупер! Вот, блин… — приостанавливается, щелкая по лбу ладонью. — Я прямо даже забыл, что мне стукнуло восемнадцать, а не восемь. Хотя… в общем-то, все равно. Все эти свидания и отношения — вот они у меня где уже, — проводит пальцем по горлу. — Буду ходить с обвесами покемонов, не скрывать, что каждые полгода пересматриваю «Юри на льду» — что я, виноват что ли, что мне фигурное катание нравится? — и никогда не выйду из вселенского культа поклонения капитану Леви из «Атаки». Потому что по капитану Леви сохнут вообще все. Даже ты. Хоть не сознаешься. — Мне больше нравится Жан. — У тебя очень странный вкус. — Думаю, Касуми-сан все-таки поздравит тебя сегодня, — неожиданно предполагает Юнги, ошарашивая Хосока — от этой девчонки он только недавно отбился: не хватало, чтобы она снова вспомнила о его существовании. — Если она опять принесет мне букет и открытку… мне — парню! — то я… Юнги смеется, принимая палочку с данго: — Я могу ее понять. — Слыш! — тянет недовольно, шлепая Юнги по плечу. — Я ж, блин, парень. Какие мне букеты? Досмеешься — тебе подарю. Посмотрим, как будешь по школе с ним таскаться и пытаться не сгореть со стыда. Мне на переменах пришлось в туалете отсиживаться… — Вкусно. У Танаки-одзисана самые вкусные данго… — Это да… — тяжело тянет, беря палочку и сглатывая ком. Стрелка наручных часов замирает на отметке «пять ноль-ноль». Теперь они безбоязненно могут пройти на гору, чтобы загадать желания, но если они хотят дойти до святилища духов учебы, то им стоит поторопиться: подъем на гору по ступеням займет не меньше двадцати минут. Небо проясняется, а дождь медленно стихает, позволяя влажной тишине пробудиться и наполниться пением редких птиц. Когда они доходят до первой красной арки Тории, Юнги торопливо заканчивает со своей палочкой. — Слушай, я чего-то не хочу, — Хосок протягивает свои шарики, хлопая себя по животу. — Я пока тебя ждал, уже умял одну. Больше не влезет. Юнги смотрит на угощения воровато-заколдованным взглядом, будто торгуясь с собой: за то недолгое время, что они по-настоящему дружат, Хосок успел выучить несколько вещей про своего одноклассника, который вырос в окружении еды. У его семьи маленький семейный ресторанчик, оба родителя — превосходные повара, которые сначала научили сына держать в руке нож и правильно резать овощи, а уж потом ходить. Минака Юнги и сам превосходно готовит, но порой притворяется, что к еде он относится нейтрально, а иногда и вовсе не позволяет себе лишний кусочек чего-нибудь вкусного. Всегда успешный в учебе и спорте, Юнги подозрительно скрытен в раздевалке — Хосок всегда сокрушается из-за этого и забывает сказать, чтобы тот не выдумывал и ел в свое удовольствие. Парень почти что вкладывает данго в чужие руки, и тот с показной, но ненастоящей неохотой принимает сладость: — Давай лучше духов задобрим, — кивает на подножие горы. — Я тоже что-то наелся. Хосок знает: врет. Глаза-то голодные, как у недокормленного котенка. — Три многовато — подумают, что мы разбрасываемся едой или хвастаемся. Один шарик тебе, один мне, третий для духов. М? — Ну, ладно. Давай, — Юнги отмахивается от Хосока, как от назойливой мошки, хотя блестящие глаза выдают его полностью. Быстро проглатывая сладость — даже не думая распробовать — Хосок вытирает рот и аккуратно кладет кусочек теста у опустевшей после прошедшего дождя хокоры. У первой величественной красной арки сидят вырезанные из камня лисы-кицунэ — безмолвные стражи строго взирают на парней своим многовековым взглядом, и те, не сговариваясь, одновременно кланяются в сайкэйрэй, прежде чем зайти на земли священной горы. Юнги, аккуратно вытягивает руку — вместо ливня теперь устанавливается едва ощутимая изморозь, так что вскоре он убирает зонт, осторожно отряхивая его от влаги. Несколько капель попадают на стекла очков. Хосок замирает в нерешимости, на одно странное мгновение представляя, как он снимает эти стариковские очки с Юнги и вытирает их краем своего черного школьного пиджака. Юнги вечно забывает их протирать — за учебой на такие мелочи нет времени — поэтому Хосок подумывает подбросить ему в рюкзак средство для очистки и салфетку из микрофибры. Да и вообще — ему уже давно до ужаса хотелось посмотреть на лицо Юнги без этой массивной оправы, но тот упорно не оставляет ему такой возможности, будто бы прячась за ними. Очнувшись от мыслей, Хосок видит, как Юнги сам стирает капли рукавом и деловито кивает на каменную, местами истоптанную лестницу: — Нам нужно поторопиться, — серьезно замечает он, а потом поддевает Хосока за край рукава и взметает вверх. Гора Фусими не слишком популярна и в обычные дни, а в Камисан — подавно. Ее давно облюбовали ёкаи, особенно взрослые кицунэ-оборотни, умеющие превращаться в людей и в кое-кого пострашнее. Но главная причина, по которой люди лишний раз не приближаются к вершине — это близость к Гиону, к небольшой деревеньке Ками на границе двух миров. Бабуля рассказывала об этом Хосоку еще в раннем детстве, так что он давно впитал страшные сказки о камикакуси, хотя, что странно, бабушка ходила в храмы именно на горе Фусими и его брала с собой: эти тропы он знает так же, как тропы к дому бабушки в Арасияме, где он жил до недавнего времени. Часть пути они проделывают в молчании: вместо слов прислушиваются к перекатам ветра, который скользит по еще мокрым, тяжелым листочкам, а потом обвивает столбы бесконечных, уходящих ввысь алых Торий. Арки стоят друг к другу так плотно, что образуют целые коридоры, которые в этот предрассветный час кажутся тусклыми и почти пугающими. «Здесь десять тысяч таких арок. Я знаю, потому что прочитал это не так давно по пути на учебу», — сказал бы Минака Юнги, если бы они вдвоем не решили почтить духов своим молчанием. Хосок знает это точно, как знает, что Аматэрасу держит солнце на своих плечах каждый день, чтобы люди могли жить. «Однажды Атано Ирогу пустил стрелу из рисового пирога в этих землях, а она взяла и превратилась в лебедя и улетела на вершину горы. Чтобы род его процветал, Атано построил храм в месте падения стрелы, и вскоре святыня на вершине стала привлекать все больше и больше духов. Ками понравилась эта гора — со временем они разбили на вершине горы портал и основали там Гион, деревню на границе двух миров». Хосок все это знает с детства — и Юнги это известно. Но Юнги все равно рассказал бы эту историю снова, а Хосок все равно бы его выслушал. До первого святилища они добираются быстрее обычного. Встречаясь с пустынным небольшим святилищем на пологой площадке и с сонным служащим, который неторопливо ставит печати на госюинах немногочисленных пришедших, они кратко кланяются у входа. После быстрого омовения рук и губ у источника, Хосок, опоминаясь, хлопает себя по карманам, на что Юнги усмехается: — Я знал, что ты забудешь. — Не такой уж я и забывчивый… я его не забыл, я просто не подумал, что его нужно взять — разные вещи вообще-то. И просто… даже… кажется, я давно не видел свой госюин… — В прошлый раз ты забыл его у меня в рюкзаке, Чонгути Хосок. Ты не мог не забыть его сегодня, потому что ты его уже забыл на прошлой неделе, — доставая слегка потрепанный блокнот, Юнги хлопает им Хосока по груди, а потом относит к служащему. Хосок снова шарит по карманам, с тоской осознавая, что на печать и роспись у него точно нет лишних трехсот йен, но Юнги безмолвно кладет на прилавок служителя не только два блокнота, но и две монетки — пятьсот и сто йен. Парень только хочет бросить: «Я потом отдам!», — но не говорит. Знает — Юнги все равно не возьмет. Лучше он потом тайно подкинет монетку в его рюкзак. Пока служитель выводит тушью, пахнущей ладаном, иероглифы на их госюинах, они подходят к святилищу и, хлопнув в ладони, кланяются, вознося первую молитву духам: еще не желание, но вежливое приветствие на священных землях. Позже они закидывают еще по монетке в деревянный сайсен, который звонко бренчит от подношения. — Заберем блокноты на обратном пути? Уже пора бы двигаться дальше, — нетерпеливо замечает Хосок, глядя на часы, но Юнги нерасторопно оборачивается, а потом хитро улыбается — и парень уже знает, в чем дело. — Давай тоже на обратном пути это сделаем, а?.. — Хосок тянет Юнги за рукав, но тот все равно направляется к столику с омикудзи. — Дел на пять минут. Мы будем у святилища учебы уже минут через десять — время есть. Разве не хочешь узнать, какую удачу для тебя подготовили духи? — Ах, только быстро, — сдается, зная, что с азартным Юнги спорить бесполезно: он никогда не пройдет мимо игровых автоматов или коробочек с предсказаниями. Они опускают по сто йен в очередной ящик и принимаются трясти длинную бамбуковую трубку, пока оттуда не выпадает тонкая палочка. Хосок почти сразу выуживает свою — номерок «39». Почти не глядя, он тянется к ячейке с нужным номером, откуда достает аккуратно сложенный белый бумажный свиток. «Благоприятно, но нужно приложить усилия». — Ах, да неужели? Вот удивили!.. — бубнит, продолжая читать предсказание. «Перед тобой возникнет неожиданная сложность. Сделать шаг окажется трудно, но это будет началом пути. То, что ты не ищешь сейчас, будет тем, что окажется предметом твоих долгих поисков. Всегда есть несколько дорог — если по одной больше нельзя идти, можно выбрать другую: они ведут к одному месту. Хитрые солнечные глаза уже глядят на тебя — они хотят видеть, как ты делаешь шаг. Но не бойся. Все задуманное сложится в большую удачу. Пережив испытание, ты откроешь сердце и встретишься с судьбой, хотя сначала это может восприниматься с сопротивлением. Работа: успех придет, если ты будешь прикладывать усилия. Дом: теплее, чем ты думаешь. Путешествия: грандиозные, но необычные. Желание: исполнится, но только после принятия. Соулмейт: знает свое предназначение Любовь: уже рядом» Взгляд задумчиво упирается в читающего свое предсказание Минака Юнги, лицо которого обыкновенно непроницаемо и бледно. Губы его сжимаются в тонкую ниточку, и он устало и почти безучастно подходит к омикудзи мусуби-дзё, чтобы скрутить свою бумажку и завязать на проволочной перекладине. — Что, выпала великая неудача? — усмехается Хосок и легонько толкает его плечом. Юнги разводит руками: — Со всяким случается. Пусть останется тут. — Идем? — Сейчас… К удивлению Хосока, Юнги снова подходит к столам с омикудзи, но в этот раз тянется к нежным, розовым бумажкам. Уголки губ Хосока тут же ползут вверх: — На любовь гадаешь? — Гадаю? Нет. Просто хочу подтвердить очевидное. Из бамбуковой трубы выпадает номерок «218». Юнги разворачивает бумажку и пробегается по тексту, скрывая его содержание от друга. Теперь на нем отражается лёгкое, почти незаметное удовлетворение, и он со спокойствием убирает омикудзи во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу, а потом кивает и протягивает руку к ступеням: — Все. Можем идти. — Что там выпало? — Хосок почти сворачивает шею, всматриваясь во все такое же невозмутимое лицо. — Думаю, скоро узнаешь. Надеюсь. — Что это все значит, а? Ты разве сам не говорил мне, что тоже завязал с девочками? К экзаменам и поступлению готовиться, все дела? Ах, да что тут такого — на тебя половина школы вешается. Ну, кто она? Да нет. Я бы знал!.. Но… Норико? Она с недавних пор стала слишком загадочная и вечно витающая в облаках — даже однажды в столовой разлила на меня сок, грезя там о чем-то своем! Чего ты молчишь? Скажи! — тычет пальцем в грудь, но Юнги непоколебимо взбирается наверх, наслаждаясь видами: — Слушай, а вот как задумаешься, что этим аркам Торий по несколько сотен лет, так вообще… — Я твой нос откушу. Вечно ты мне что-то не договариваешь… Ой!.. — Хосок пугается, когда видит за одной из арок пушистый рыжий хвост лисицы — если цвет сменился с серого на рыжий, значит, кицунэ уже взрослый и может перевоплощаться в человека. Кицунэ всегда немного пугали Хосока: среди всех Ками они больше всего любят заигрывать со смертными и прятать их из мира людей — такая у них забава. Камикакуси — достаточно редкое явление, но вот на Камисан или охоты духов происходит больше всего исчезновений людей. Замедляясь, Хосок опасливо глядит на притаившегося ёкая, напоминая себе, что в этих местах он находится в свой законный час: значит, ни одни лапы не могут его спрятать. Юнги, только качнув головой в сторону лисицы, перехватывает его за кисть, вынуждая вернуться к бодрому темпу: — Вот теперь и правда осталось не так много времени. Ты подготовил свое желание? Лучше повтори его про себя, чтобы не медлить у алтаря. Знаешь же, духи любят, когда смертные к ним обращаются коротко и ясно. Хосок едва слышит строгие наказы Юнги: его внимание приковано к красной ниточке на запястье одноклассника. Парень даже уже позабыл, что год назад, во время классной поездки в храм большого Будды в Нара, он повязал ее на руку Юнги. Тот тогда только-только перевелся в их класс и еще не успел ни с кем подружиться. Хоть он и не выглядел смущенным — Юнги, кажется, на такое не способен– но все же стоял в одиночестве в уголке, почти скромно сжимая руки и кланяясь Будде. Послеполуденное солнце, пробиваясь через деревянные ставни, золотило его бесконечно-черные волосы, будто заставляя всего Юнги светиться: лучики, отражаясь от блестящей статуи, танцевали и на лице, усыпая круглый нос веснушками света. Хосоку показалось, что там, рядом с ним, витает благоговейная тишина, к которой ему так хотелось примкнуть, чтобы не слышать гул шумных одноклассников — и тогда же ему вспомнилось далекое детство, шум бамбукового леса в Арасияме и узкий деревянный мост, перекинутый через высохшую речку. Это был первый раз в сознательном возрасте, когда Хосок сам к нему подошел и заговорил. Потом, забывшись и разговорившись о детских воспоминаниях, они пошли кормить оленей и почти опоздали на школьный экскурсионный автобус до Киото — на обратной дороге они тоже сидели вместе. Кажется, только тогда они крепко сдружились, хотя знали друг друга с детства — Юнги учился в параллельном классе до прошлого года. И только сейчас, будто запоздало, Хосок понимает, как ему все же повезло, что Юнги оказался рядом. Если бы не он, ему бы пришлось проживать этот год в несколько раз тяжелее. Вместе с промозглым, влажным ветром по Хосоку пробегается странный порыв схватить руку Юнги и искренне его поблагодарить за все те моменты, когда тот поддерживал его: и тогда, когда позвонили из больницы, и когда состоялся тот неприятный и обидный разговор с родителями и с растерянной тетей Аяко, на которую Хосок свалился, как снег на голову… и, конечно, в тот день, когда он в последний раз видел свою бабушку: это первый Камисан, который Хосок проводит не с ней. И он боялся, что это будет первый Камисан — и его день рождения — проведенный одиночестве. К счастью, оказалось, что кое-кто еще тоже родился в пять утра. Минака Юнги замечает затянувшееся прикосновение к своему запястью, потому поднимает одну бровь и переводит все в скованное рукопожатие, после которого Хосок неловко обтирает почему-то вспотевшую ладонь о свои черные брюки. — Нельзя просить духов причинить кому-то зло или вред, — позже проговаривает парень, продолжая подъем, отчего его дыхание слегка сбивается. — Мне, в общем-то, все равно до тех, кому ты хочешь пожелать зла. Просто это может отразиться на тебе. — Я знаю… — тихо отзывается Хосок и ловит себя на том, что эти вечные наставления не раздражают, а вызывают теплую улыбку. — Нельзя повернуть время вспять. Нельзя просить стать другим человеком. Нельзя просить, чтобы тебя… в тебя… чтобы заставить… — путается в словах, — нельзя просить, чтобы кто-то в тебя… влюбился. Ну, это ты знаешь… — Знаю… — И нельзя… — Юнги резко приостанавливается, и Хосок почти влетает носом в его локоть. — Мне жаль. Правда жаль. Год у тебя был тяжелый. Но ты никак… никак не можешь увидеться с бабушкой. Я знаю, что ты не успел с ней попрощаться, но… дурные Ками могут предложить тебе устроить встречу. Они знают, на что давить. А ты не соглашайся. Ни один приличный дух не предложит такое — это ловушка, чтобы увести тебя в другой мир и потом не вернуть оттуда. Мне… правда… правда, очень жаль, — сглатывая, Юнги кладет руку на плечо Хосока и кивает. — Но ушедшие своей смер… кхм… которые ушли… в другой мир естественно… они не спускаются в мир живых просто так. Даже в Камисан. А тебе к ним… не нужно соваться. Там не место для людей. Так что… — Я знаю… Юнги, почему же всем вокруг так хочется меня наставлять? — беззлобно улыбается. — Вы думаете, я сам не могу о себе позаботиться? — Можешь, — Юнги прикусывает губу. — Я делаю это не потому что надо. А потому что хочу. — Я тебя ударю сейчас, — смеется. — Оставь эти глупые шутки для той, чье любовное предсказание ты прячешь в нагрудном кармане. Да и не нужно меня жалеть — с того дня уж полгода прошло, так что… я в порядке. Выглядывая из-за плеча Юнги, Хосок взмаливается: до святилища еще сотни ступеней. Арки Тории, показывающиеся из лесной чащи, все выше взбираются на гору, и парень не слишком хочет даже смотреть на предстоящий путь: каждый раз при подъеме на Фусими возникает один и тот же вопрос о том, зачем он вообще начал карабкаться на эту гору — на спуске ответ обычно находится. Теперь проделать путь придется в кратчайшие сроки: уж слишком много времени они уже потратили на всякие глупости. — Хочешь, на спине понесу? — шутит Юнги, подставляя свои плечи. — Ты нарываешься на серьезную драку, — слегка пихая его, Хосок устремляется наверх, впервые обгоняя одноклассника. По пути им встречаются не только редкие смертные, уже спускающиеся к первому святилищу, но и разнообразные ёкаи, которых к вершине становится все больше. Взмаливаясь, Хосок просит минутку, чтобы отдышаться — Юнги кивает так, будто ему вовсе не требуется отдых, хотя сам он тоже уже почти выдохся. Опираясь о перила лестницы, парень рассматривает туманный город внизу, потом мельком глядя на снующих Ками, которые разноцветной волной скатываются с горы. Теперь это не просто божки лесов и речек, но господа куда более статусные и могущественные: облаченные в темные разлетающиеся одежды котэнгу с бледными клювами вместо ртов, громадные болотные жабы, подвязанные поясами, да парочка комаину в офицерских облачениях, что-то рьяно выискивающих у арок. Ками направляются из Гиона в Киото, где проведут сегодня весь день: почетные и благородные духи будут в храмах для исполнения желаний, ёкаи же держат путь на рынки и торговые лавки, чтобы заработать — ну или, может, поучаствовать в камигакэ. Запыхавшийся, Хосок подходит к развилке на очередной пологой площадке: широкая дорога справа, где в ширину поместится даже телега или автомобиль, ведет в темный, густой лес, где начинается основной подъем к Гиону — звон золотых монеток, прикрепленных к одеждам духов, щебечет вместе с радостными голосами духов, которые изредка прерываются протяжным жабьим кваканьем. Те возмущены проверкой комаину: жабы частенько таскают в своих щеках всякую чернуху на продажу на человеческих рынках. Крутая дорожка слева, с высокими каменными ступенями, доходящими Хосоку до колена, ведет прямиком к святилищу Инари. Юнги, будто совсем не уставший, с легкостью кивает на лестницу: — Вот и пришли. Последний подъем. Самый короткий. — Так людно сегодня, — чешет затылок. — Точнее… душно, — поправляет очки на переносице. Хосок провожает парня взглядом, смеясь в кулак, хотя рассмеяться ему хочется в голос: у Юнги почему-то всегда слишком смешные шутки, хотя его чувство юмора ценят далеко не все. Нагоняя одноклассника, Хосок снова вспоминает о красной ниточке на его запястье. Будто не заинтересованно, он берет его кисть и поднимает ее вверх: — А крепко держится, а? — Говорят, нитка порвется, когда исполнится желание. Блин. — Хочешь, порву? — Иди ты, Чонгути Хосок, — шутливо пихает в плечо, не торопясь отстраниться. — Иду, — шагает по ступеням, не выпуская запястье из своей руки. — Мне тоже нужно такую повязать. — В нижнем святилище есть. — Завяжешь? — Да. Но вообще можешь просто рассказать мне о своем желании. Кто знает, может, я его даже быстрее исполню. — Ага. Все-то ты можешь. — Ну да. Не все же на Ками надеяться. Хосок снова смеется, наконец-то видя очертания пустого святилища, припрятанного между гор: мягкий туман обвивает несколько маленьких статуэток Торий на земле, пока лес тихо шепчется своими листиками, на которых набухают капли. Зябкое утро и продрогшие ноги забываются — рядом с Юнги тепло. Этот парень всегда в хорошем смысле относится ко всему серьезно — даже к несерьезному бесконечному болтанию Хосока, когда он, фантазируя, представляет свою будущую жизнь. Если уж мечтать, то мечтать по-крупному: потому парень представляет большую квартиру в каком-нибудь хорошем районе Токио рядом с квартирой родителей, работу с личными кабинетом и собственной командой мангак или аниматоров — Хосок мечтает работать на студии анимации — ну и, быть может… кое о чем он все же однокласснику не рассказывает: странно это, наверное, делиться таким сокровенным. Юнги обычно слушает его, не перебивая, задумчиво массируя подбородок. Когда Хосоку кажется, что он вот-вот скажет: «Ты хоть представляешь, сколько нужно зарабатывать, чтобы иметь большую квартиру в Токио? Думаешь, ты накопишь на это… рисунками?», Юнги каждый раз удивляет его совсем другими вопросами: «А в каком стиле ты хочешь обставить свой дом? Хочешь заказывать мебель из-за границы или думаешь придерживаться японского стиля?» На последней ступени Хосок запинается, пугая нескольких трехногих ятагарасу, которые тут же разлетаются по сторонам, недовольно обзывая гадкими словами спугнувших их смертных. На землю он не падает — Юнги вовремя подхватывает его за руку и за рюкзак, почти сразу ставя на ноги: — Рано ты колени решил преклонить, — смеется. — Надо же. Мы почти не опаздываем. Времени в самый раз, чтобы вернуться до шести. Нужно не забыть забрать госюины. Комаину — ни то лев, ни то пес — красуясь своими отполированными доспехами стражника и благородными алыми одеяниями, вальяжно выходит из-за каменных ворот, а потом потягивается, преграждая путь. Он подозрительно косится на них, слегка обнюхивая брюки Хосока: — Во сколько родились? — презрительно, но лениво произносит Ками. — В том году повадились всякие соваться не в тот час — по итогу тридцать смертных спрятали только на этой горе. И чего нам, подневольным, делать-то потом? Мы только стражники, не сыщики. Ну? — В пять ноль девять, — кланяется Хосок, слегка пихая задумавшегося Юнги. — Пять восемнадцать, — подхватывает он, тоже склоняя голову. — Поживее, — открывает проход к святилищу. — Ваш час скоро заканчивается. Как и в первом храме, парни сначала омывают руки и делают маленький глоток воды из источника, а потом оборачиваются, заслышав звуки. Помимо них среди камней гуляет еще один смертный — испуганная иностранка с нелепым пучком белых волос суетливо озирается по сторонам и втягивает шею. Торопливо и неловко кланяясь, она проходит вперед, затем застывая у шикающего на нее Ками: — Ну, чего тебе?.. Я язык твой не знаю! Н-е з-н-а-ю! Давай! Good bye, гайдзин! И дорогу сюда забудь! Вот выучишь японский — тогда и поговорим!.. Может быть!.. А, может, и нет! Сожру! — рыкает, отчего иностранка отшатывается, почти соскальзывая со ступеньки, а потом, не получив свой ответ, поспешно сбегает прочь. Комаину устало качает головой: — Лучше бы не открывали страну… сейчас все сюда полезут… и будет уже не тридцать, а триста спрятанных… Ками — шутка что ли? Ладно мы, добропорядочные, а у ёкаев желудки бездонные: всех попрятают. Скажешь этим смертным, что мы их сожрем, а они придут, чтобы сделать это… изображение на свои… штуки!.. Иностранцы — что с них взять!.. В их странах совсем не осталось ничего настоящего, вот и лезут сюда!.. Стражник устало потягивается, ложась на ступень храма. Хосок и Юнги, усмехаясь друг к другу, оборачиваются к святилищу, усеянному маленькими статуэтками красных арок Тории. Хлопая в ладони, они кланяются в первый раз, а затем, бросив по монетке в ящик для подношений, медленно опускаются на колени перед алтарем. — Эти арки, кстати, устанавливают и приносят люди, семьи или даже целые компании, чьи желания сбылись, — шепотом замечает Юнги. — Эта традиция завелась еще… — Минака. Помолчи. Расскажешь мне это на обратном пути. Об учебе думай… — терпеливо говорит Хосок, концентрируясь на своем желании. Он ясно видит свое будущее. Отлично сданные экзамены. Поступление в Токийский и переезд в столицу. Практика сразу после первого курса. После учебы его принимают в хорошую компанию. Работа идет отлично. Появляется свое жилье. Родители им гордятся. А еще его сердце всегда теплое, ведь рядом с ним… Юнги хлопает в ладони, непривычно рано заканчивая свою молитву. Желания Хосока, пугаясь этого звука, будто бы встревоженными журавлями разлетаются по сторонам, и он, приоткрывая глаза, теряется, не зная, начать ли ему заново или закончить начатое. Парень мешкается, снова закрывает глаза и снова устремляет внутренний взор на самого себя, но теперь он не видит ни учебу в университете, ни квартиру мечты, ни даже широкий стол в личном кабинете крупнейшей анимационной студии в стране: в темноте собственных мыслей Хосок видит только красную ниточку на чужом запястье, слышит спокойный голос и чувствует тепло от присутствия другого человека. Недовольно раскрывая глаза, Хосок косится на мирно ожидающего Юнги, продолжающего сидеть на коленях перед святилищем. — Все? — Еще нет… — с трудом отворачивается от черных-черных волос Юнги. — Нужно было заранее подготовить желание… говорил же… лучше его записывать. Или выучить накануне. Чтоб побыстрее все попросить и спокойно идти. А еще… Учеба, работа, квартира — ничто больше не видится Хосоку с такой же ясностью, как лицо Юнги. Открывает глаза — видит Юнги. Закрывает — тоже. — Да помолчи ты!.. — не выдерживая, взрывается парень. — Я не могу сконцентрироваться!.. — Ладно… я не мешаю… — примирительно выставляет руки. — Мне отойти?.. — Да!.. Все болтаешь! Ты когда таким говоруном стал? То из тебя слова не вытащить, то… Это же важно!.. Выпускной год, экзамены, поступление!.. — Так я о том же — потому и нужно желание заранее подготавливать. Я напоминал тебе об этом еще неделю назад… — Так я!.. — Хосоку хочется даже замахнуться, но сдерживается: он ведь подготовил желание. Но сейчас никак не может достать его из себя. Юнги поднимается с места, кланяется и отходит. Оставшись в одиночестве, Хосок вновь повторяет свою просьбу, но не находит ни свечения внутри, ни уверенности в том, что все исполнится — ведь нет никакой гарантии, что дух услышит просьбу; Камисан — это просто день, когда это вероятнее всего. Предпринимая еще несколько попыток, парень опускает плечи и решает закончить: будь он с бабушкой, то все было бы иначе — рядом с ней всегда и все было легко. Он раскрывает глаза и вглядывается в поваленные друг на друга арочки, уже зная о том, что принести свою статуэтку ему не удастся: вряд ли хоть один приличный дух захочет подхватить его вялые, не оформленные желания. — Закончил?.. — Ага… — Хосок поднимается и скромно кланяется. — Вам пора, — замечает стражник, пропуская их к ступеням. — Лучше поторопитесь. Тут бродят кицунэ… Покрываясь холодом, Хосок почти сбегает по ступеням, стараясь не глядеть на явно сбитого с толку Юнги. Хмурясь, одноклассник пытается поспеть за ним — сжимая его плечо, он слегка его притормаживает: — Что не так? — Все так?.. — Хосок все еще не может взглянуть на него, потому выскальзывает из прикосновения, почти слетая на развилку, где стало значительно больше духов. — Просто… все хорошо!.. — Да я же вижу!.. — Да все… нормально!.. Хосок резко оборачивается, врезаясь в искреннее непонимающего Юнги, будто уменьшеговшегося от недомолвки. Хосок тут же жалеет о своем поведении и качает головой, пытаясь разыскать в себе слова, которые смогли бы объяснить это изменение, но вместо слов, как и вместо учебы, квартиры, работы он опять видит только… Минака Юнги. — Ладно, — серьезно пожимает плечами Юнги, утягивая его за край пиджака. — Давай поторопимся. Скоро шесть утра. Лучше тебе поскорее спуститься. — Ага… — Ты загадал желание?.. Да или нет. — Ага… — Хосок? Давай честно. — Да… да!.. Давай уйдем поскорее. Ты прав. Осталась только пара минут. Качая головой, Юнги притормаживает у небольшого святилища у дорожки — к таким обычно не идут целенаправленно и у таких не задерживаются подолгу; у заросшей мхом хокоры стоит только несколько выцветших статуэток Тории, но Юнги все равно останавливается перед ней, первый раз хлопая в ладони, а потом кланяясь. — Чего ты, Юнги? — У тебя есть время на еще одно желание. Давай, вставай. Ничего не будет, если ты попытаешься сделать это еще раз. И я тоже, кажется, не закончил. Вспомнил, что нужно кое о чем еще попросить. — А как же составить молитву заранее?.. — хитро усмехается, вставая плечом к плечу. — Видишь? Даже я не идеальный, хотя очень стараюсь, — Юнги смеется, глядя в глаза Хосоку. — Ладно. Не обязательно записывать и заучивать просьбу заранее. Ты, главное, почувствуй, чего ты искренне хочешь. Хоть духи и хитрые, сами они любят человеческую искренность. Ее, искренность, обычно не перехитрить. Ну? Улыбаясь и глядя на Юнги, Хосок со спокойствием выдыхает и хлопает в ладони: — Хорошо. Я попрошу… искренне… зря шли что ли… — Ага. Я тоже, — Юнги тоже улыбается и закрывает глаза. Хосок крадет несколько секунд, чтобы полюбоваться его лицом и уловить в себе потерянное спокойствие, вновь вернувшееся в его тело. Второй раз в ладони вместе с Юнги они хлопают одновременно. Но когда Хосок раскрывает глаза, Юнги рядом уже нет. Исчез.