"Seven minutes in heaven"

Танино: «Мне все равно пить нельзя, у меня еще курс антибиотиков» повторяется в голове, когда Матвей делает очередной глоток какой-то сладкой жидкости в бокале с зонтиком. Таня если что будет рядом.    Повторяется, когда Руслан, насмешливо улыбаясь, взглядом перебегает от самого Тумова на Максима и на пустую бутылку от пива, так удачно остановившуюся между ними.    В голове какие угодно мысли, кроме этой, когда дверцы шкафа с той стороны чем-то подпираются. Матвей нервно сглатывает, вжавшись в стену. В шкафу душно, жарко и мало места. Нет, он большой, но через количество вещей просто не пробиться, они теснятся у самой дверцы. Шубки, пальто, куртки, сплошные высокие столбы коробок обуви, и спорт инвентарь, тут, как ни группируйся места нет, даже Тумову.    Максим, не имея возможности даже вздохнуть нормально в своей части шкафа, откинулся на противоположную стенку. Руки сложены на груди, голова откинута, словно он в забитом автобусе, в усталости и задумчивости, а не в шкафу с ним, где они по правилам должны были, не пойми чем, заниматься. Через светлые кудри, поблескивающие в туманном освящении и лицо проходит розоватая полоска света. Из цветных стекол на самом большом цветке в верхней части двери шкаф освещает лампа, стоящая в коридоре. Оттуда же играет музыка на колонке, оставленной Русланом. Тумов ни слов, ни мелодии, вполне ожидаемо, на самом деле, не узнает.    Максим подпинывает валяющуюся на полу черную туфлю.    — Интересно, они тут убираются вообще? — Неловко вздыхает Матвей.    — Я очень сомневаюсь, — Туфля, отбитая коленом, приземляется в ногах Тумова, — Вся их аккуратность заканчивается на собственных волосах.    Матвей склоняет голову, беззвучно хихикая.    Иртышский чуть приподнимается, уперевшись плечом в крючки, фыркает и отшатывается как может. Ряд коробок возле него от этого движения шатается тоже. Несколько штук, одна за второй, они падают в его сторону, зацепив стоящие в углу обручи и палки для гимнастики, и Макс, не желая получить сотрясение от чьих-нибудь лабутенов, благополучно увернувшись от града обуви, резко влетает в стенку возле Матвея.    — Извини, — Иртышский неловко жестикулирует, виновато улыбнувшись.    Тумов быстро успокаивает нервно пробежавшийся по Максиму взгляд.  Тот опирается на деревянную поверхность возле его головы рукой, рассматривая черно-красные пятна среди коричневых коробок.    — Ничего. Лучше оставь извинения Дугару.    Иртышский поворачивается и цокает, закатив глаза.    — Ты думаешь он тут бывает? Я бы мог пошутить, но я не хочу представлять Дугара на каблуках.    Светлые пряди касаются лица Матвея, когда Максим наклоняется слишком низко. Тумов издает рефлекторный смешок, вроде как от издевки, и пытается слиться со стенкой.    Иртышский слишком близко. Рассеянный свет мягко ложиться на бледную кожу, слабый румянец на щеках, выделяя острый профиль и тонкие губы. Матвею тяжело даже дышать. Становится еще тяжелее, когда очередная коробка падает вниз рядом с ними и Максиму приходится придвинуться к нему еще ближе.    — Пару минут и выйдем и-и… Всё, — Хриплый голос раздается прямо над ухом. Тумов очень точно ощутил, как ноги задрожали. Его всего трясет до тошноты. В упорядоченной, выстроенной идеально им системе сбой. Этой ситуации не должно было быть, этого не было в его планах.    — Эй.    Максим отстранился насколько возможно, бегло рассматривая его.    — Клаустрофобия или э-э… Я могу постараться убрать коробки, если тебе нужно… Подышать.    — Нет! Все нормально.    Все абсолютно точно было не нормально. Ужасно. Неожиданно. Никак не подвластно.    — Меня так от алкоголя. Я очень редко п-пью.    В ответ кивок.    — Но, если что, говори, хорошо?    — Хорошо.    Максим чуть поворачивает голову в сторону двери, выглядывая сквозь мутное стекло чьи-то силуэты и происходящее. Матвей снова осматривает его. От руки сбоку от себя до чуть растерянно приподнятых бровей.    Он наконец собирается с духом.    Выпрямляется, насколько позволяет положение, и, осторожно уложив руку Максу на затылок, тянет его к себе.    На губах Иртышского алкоголь куда крепче, чем какой-то коктейльчик, выбранный Таней для Матвея, но он, наверно, ни в жизни не захотел бы оторваться.    Максиму требуется лишь несколько секунд, чтобы отмереть, он обхватывает руками чужую талию, углубляя поцелуй. Гимнастическая палка снова падает в их сторону, деревянные стены шкафа чуть вздрагивают, Иртышский сильнее прижимает к одной из них Матвея, заставляя того полностью откинуться на полку. Отстраняются тяжело.    — Даже так, — Тихо произносит Макс, напоследок мазнув языком по тонким губам.    Матвей хихикает пьяно.    Снова раздается стук, падает что-то еще. Иртышский ладонями обхватывает щеки, Матвей зарывается пальцами в светлые кудри так, как очень долго и сильно мечтал сделать. Кожа под ногтями чуть сдирается, остаются следы пальцев, они стукаются зубами. Кусаются, откровенно говоря, облизываются, цепляясь с особой силой, касаясь всего, на что хватает длины рук. Дорвались.    Музыка на колонке, оставленной перед шкафом, снова сменяется, жар становится все более ощутимым с каждой секундой, Максим резкими движениями скидывает кофту, мешая ее с кучами чужой одежды. Они снова возвращаются к лапанию друг друга, кончиками пальцев Тумов проводит от шеи к лопаткам. Иртышский аккуратным движением прикрывает ему рот ладонью и заставляет откинуть голову назад. Зубами вгрызается в тонкую кожу на стыке плеча и шеи, клыками усугубляя будущий синяк. Матвей ахает почти неслышно, широко распахнув глаза, своей рукой сжимает чужую, заглушающую его, царапает, желая за что-то зацепиться. Максим поднимается к его уху.    — Мы?...    Тумов облизывает губы.    — Давай.    Тревога мешается со стыдом, тянущим мерзким ощущением пробегая по позвоночнику, скатывается вниз живота. Он пробегает пальцами по чужому животу, по очевидному стояку под джинсами и ремнем. Иртышский выдыхает резко от прикосновения, прижавшись сильнее. Край ремня еле-еле покидает шлёвки, Максим убирает чужие руки, прижав их стене, управляется самостоятельно.    Они вместе закручивают кофту Матвея к верху, Максим, нахмурившись сосредоточенно, возится с застежкой брюк.    — Давай я, — Тумов тянется помочь.    — Цыц, — Со смешком обрывает Макс, — Надо учиться.    Матвей тихо смеется, как расстегнутые брюки немного соскальзывают вниз. Иртышский мелкими поцелуями пробегается по шее, обходя темнеющее пятно, и щекам, на несколько секунд отвлекая от наготы. От контраста кроет только больше, они снова соприкасаются губами, рвано, отрывисто.    "Ох, блять." — Максим успевает только хрипло, коротко простонать, когда тонкие пальцы, убрав ткань нижнего белья, обхватывают возбужденную плоть. Тумов облизывает губы раз за разом, вперившись взглядом в бледное лицо. Свободной рукой убирает светлую кудрявую прядку за ухо, ласково оглаживает щеку.    Иртышский перехватывает его действия, ладонью сжимает одновременно оба члена, аккуратно поводит вверх-вниз. Зубами цепляя нижнюю губу, Матвей весь вздрагивает.  Он уже представляет сколько презрения к себе будет на утро, он уже вместе со слюной, — Вкус ягодного коктейля мешается с зерновыми нотками виски, — глотает комок отвращения. Максим языком широко проводит по коже, осторожно целует за ухом.    С ускорением движения у обоих подкашиваются ноги, Иртышский крепче обхватывает его, красивым лицом уткнувшись в острое плечо. Жар мажет по телу, от испарины волосы липнут к вискам и лбу. Матвей гладит руками по спине, плечам и рукам, иногда царапая короткими ногтями кожу сквозь ткань майки. Тихие полу-вздохи полу-стоны, срываются с губ все чаще, обрываются все резче.    Очередная волна дрожи пробегает по телу куда жестче чем до этого, коленки стукаются. Матвей, запрокинув голову, еле-еле приоткрытыми глазами пытается сфокусироваться на непонятных округлых узорах на деревянном потолке.    Они заканчивают с разницей в пару секунд, дрожат в объятиях друг друга, стараясь не представлять то, как будут объясняться завтра. Максим прикинул, что его решение вполне однозначное. Матвей прикидывать пока отказывается.    Столкнувшись взглядом, они оба глупо краснеют, словно всего, что было до, не было.  Иртышский слабо, но очень удовлетворенно улыбается, сверкнув светлыми глазами. Оглядывается вглубь шкафа, рассматривая кофточки, шубки, штаны.    — У меня есть… — Тихо начал Матвей.    Но Максим, без единого зазрения совести, вытирает руку в сперме о чьи-то вещи. Ну хоть не облизал. Выражение лица Тумова, — что-то смешанное из возмущения и негодования, — слишком сильно его развлекло, он обратно падает в чужие объятия, громким смехом нарушив тишину. Интересно как давно музыка закончилась…  Матвей старательно пытается держать лицо: чужое звонкое веселье заставляет его улыбаться. Иртышский делает с ними слишком много всего, даже не задумываясь.  Распрямившись, Максим оказывается совсем близко к него лицу, быстро сдает упавшие на лоб кудряшки.    — Может они забыли о нас? Или дали нам время и возможность… уединиться, — Он подмигивает, расплываясь в довольной ухмылке.    Тумов склоняет голову набок. Кончиками тонких пальцев касается скулы. Кожа под ними, обычно сухая и бледная, сейчас пылает ярким, живым румянцем. Ощущение словно у них двоих температура. Он снова тянется вперед, поднявшись на носочки.  Языки обводят кровавые трещины на губах, медленно и вязко. Максим осторожно берет его за свободную руку, переплетая пальцы, прижимает к стене.    — Но, если серьезно. Мы тут правда сильно дольше, чем надо. У них специальный плейлист ровно на семь минут.    Иртышский снова хмыкает.    — Серьезно? Тогда, мы здесь где-то минут двадцать, — Тумов пожимает плечами, его рука инстинктивно поглаживает лицо. Максим, положив свою ладонь на его, склоняется и быстро клюет его в уголок губ. — Как думаешь, у нас есть еще примерно столько же? Матвей, все слабо улыбаясь, чуть щурится и закусывает щеку изнутри.    Ёбаная гимнастическая палка снова дает о себе знать.