Воспитательница

      Шёлковые шторы в спальне Беллатрикс Лестрейндж едва сдерживали напор лондонского утра. Сама Беллатрикс, стоя перед зеркалом в гардеробной, была воплощением холодной элегантности. Черное платье строгого кроя, волосы, уложенные в идеальную причёску.       — Орион, время выходить! — её голос, несмотря на всю внешнюю холодность, прозвучал с особой теплотой и без всякой резкости.       Из соседней комнаты вышел мальчик лет четырех. Его иссиня-черные волосы и большие, темные глаза были точной копией матери. Орион был тихим, замкнутым ребенком, живым напоминанием о браке, заключенном по расчёту и оборвавшемся со скоропостижной смертью его отца. В этом мальчике не было ни капли энергии Беллатрикс, лишь молчаливая, глубокая серьезность.       Она протянула ему руку, и его маленькая ладонь утонула в ее холодных пальцах. Лифт, спуск на паркинг, плавный ход черного седана — все было частью выверенного ритуала.       Детский сад «Хогвартс» располагался в престижном районе, куда водили детей из таких же семей, как её собственная. Семьи с деньгами. Беллатрикс вошла в здание, её каблуки отстукивали четкий ритм по кафельному полу. Она чувствовала на себе взгляды других матерей — смесь любопытства, страха и брезгливости. Ей было плевать. Она вела Ориона по коридору, когда у двери одной из групп её мир внезапно перевернулся.       В проеме, залитая потоком утреннего света, стояла она. Гермиона Грейнджер. Новая воспитательница.       Беллатрикс замерла. Это было не похоже на удар током, скорее на медленное, ледяное проникновение ветра по коже. Грейнджер выглядела… прекрасно. Никаких потертых джинсов и растрепанных волос. Простое платье песочного цвета, мягко облегавшее фигуру. Пышные каштановые волосы были убраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбивались отдельные упрямые пряди. На ее лице играла теплая, открытая улыбка, которую она дарила маленькой девочке, державшейся за ее подол.       Орион робко потянул мать за руку. Беллатрикс не двигалась, её черные, как смоль, глаза были прикованы к Грейнджер.       Та подняла взгляд.       — Миссис Лестрейндж, — произнесла Гермиона, и ее голос был тёплым, ласковым, почти бархатным. — Добро пожаловать. А ты, должно быть, Орион. Я мисс Грейнджер. Очень рада вас видеть.       Она опустилась на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком, поглядывая на его мать и улыбаясь.       Беллатрикс наблюдала, как ее пальцы мягко поправили воротник рубашки ее сына.       — Иди, дорогой, — тихо сказала Беллатрикс, отпуская его руку.       Мальчик несмело шагнул вперед, и Гермиона ласково направила его в комнату, полную света и детского смеха. Когда она выпрямилась, они остались одни в коридоре.       — Что случилось с Минервой?       Гермиона встретила её взгляд без страха, как встречали другие.       — Мадам Макгонагалл будет отсутствовать некоторое время. Я её заменяю. У вас чудесный сын.       — Что вы о нём думаете? Каково ваше первое впечатление?       Воспитательница на мгновение задумалась.       — Я считаю, что Орион — застенчивый мальчик, которому нужна поддержка. И моя работа — обеспечить ему её. Так же, как и всем остальным, — ответила Гермиона. Легкий румянец выступил на ее щеках, но голос оставался спокойным.       Она понимала, что это была своеобразная проверка заботливой матери.       Беллатрикс сделала шаг вперед, нарушая личное пространство Гермионы. Она была ниже ростом, но источала истинное превосходство. Она почувствовала легкий, едва уловимый аромат — свежеиспеченного печенья, детского шампуня и чего-то неуловимого, что принадлежало девушке, что пахло знанием и некоторым упрямством.       Гермиона вздрогнула, но не отступила. Она повернула голову, и их взгляды сцепились. Так близко. Беллатрикс увидела в ее глазах не страх, а вызов, усталость.       — Не боишься меня? — прошептала Беллатрикс, почти касаясь губами ее уха. — Ты знаешь, что обо мне говорят?       — Я боюсь многих вещей, Беллатрикс, — тихо сказала Гермиона, и от того, что она опустила формальность, по спине Беллатрикс пробежал холодок. — Но я научилась отличать слухи от вымысла. Я вижу мать, которая привела своего сына в детский сад. Это всё, что мне нужно знать на сегодня.       Она развернулась и ушла в комнату, оставив Беллатрикс одну в коридоре с гудящей тишиной в ушах и хаосом в душе.       С того дня их утренние встречи стали странным, извращенным ритуалом. Беллатрикс приходила последней, чтобы застать Гермиону одну. Их короткие диалоги стали игрой в кошки-мышки, где каждое слово было либо уколом, либо приглашением.       И было совершенно неясно, кто выигрывал. Словно каждый раз это была ничья с намёком на победу одной из них в следующем раунде.       — Он сегодня делал аппликацию с другими детьми, — как-то раз сообщила Гермиона, протягивая Беллатрикс лист бумаги с кривоватым, но тщательно вырезанным солнцем.       — Дома он справлялся лучше, — бросила Беллатрикс, но взяла рисунок, аккуратно сложив его пополам и убрала в сумку.       — Я слышала, вы хотите вернуть девичью фамилию.       — А говорила, слухам не веришь.       — Вы не отрицаете.       — Нет, не отрицаю.       Однажды Орион упал на площадке и разбил колено. Когда Беллатрикс пришла за ним, он сидел на стуле в углу, а Гермиона, стоя на коленях перед ним, обрабатывала ссадину, тихо напевая какую-то незамысловатую мелодию.       Беллатрикс застыла на пороге, наблюдая. Она видела, как ее сын, обычно такой сдержанный, смотрел на Гермиону с безграничным доверием, а та, вытирая его слезы платком, улыбалась ему так, как Беллатрикс не улыбалась никогда никому.       — Все прошло, храбрец. Видишь? Уже почти как новое.       В тот миг Беллатрикс почувствовала нечто острое и жгучее в груди. Не ярость. Не ревность. Надежду. Надежду на такую простую, такую исцеляющую нежность. Быть может именно Грейнджер станет той, кто растопит сердце её сына? Может из-за неё он станет смеяться вновь?       Она молча забрала Ориона и ушла, не проронив ни слова. Но образ Гермионы, стоящей на коленях, её теплый голос, её улыбка — всё это преследовало Беллатрикс до глубокой ночи.       Перелом наступил в дождливый ноябрьский вечер. Беллатрикс задержалась на деловой встрече и подъехала к детскому саду, когда большинство родителей уже разошлись. Дверь в группу была приоткрыта, и доносился тихий, мелодичный голос Гермионы. Она читала детям сказку.       Беллатрикс притаилась в полумраке коридора, невидимая, и слушала. Это была не история о битвах и подвигах, а простая, глупая сказка о котёнке, который боялся темноты. Голос Гермионы был теплым мёдом, он тёк плавно и нежно, заполняя комнату уютом и спокойствием. Беллатрикс закрыла глаза, позволив звуку окутать себя.       Сказка закончилась, и последние родители увели детей. Беллатрикс дождалась, пока не останется только она, и вошла внутрь. Комната была пуста, если не считать Гермионы, расставлявшей по местам стулья. Увидев Беллатрикс, она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.       — Орион уже собирается. Он в раздевалке, — сказала Гермиона, отводя взгляд к столу с красками.       Беллатрикс не ответила. Она подошла ближе, её черное платье контрастировало с яркими, детскими красками комнаты. Она остановилась совсем рядом, изучая лицо Гермионы при мягком свете настольной лампы. Она видела усталость вокруг её глаз, упрямый изгиб бровей, веснушки, рассыпанные по переносице.       — Почему ты здесь, Грейнджер? — тихо спросила Беллатрикс. — Почему ты делаешь это? Так любишь детей?       Гермиона подняла на нее глаза.       — Потому кто-то должен нести свет. Даже в те места, где, кажется, царит вечная ночь. Кто-то должен дать детям то, чего когда-то не получил сам.       И Беллатрикс всё поняла. Скорее всего Гермиона была сиротой и забота о детях, пусть и чужих, была для неё всем. Но было ещё кое-что.       — Ты считаешь, что я — вечная ночь?       — Я думаю, что вы — человек, который несет на себе слишком много теней. А ваш сын… он заслуживает немного солнца. И я дам ему его. Вы бы тоже могли. И у вас бы это получилось. Вы его любите, это видно.       Беллатрикс медленно, почти с нерешительностью, которой в ней не было никогда, протянула руку. Ею двигал слепой, необъяснимый импульс. Её пальцы коснулись непослушной каштановой пряди, выбившейся у Гермионы из пучка.       Гермиона замерла, ее глаза расширились от удивления. Она не отпрянула. Ее грудь вздымалась в такт учащенному дыханию.       — Он вся моя жизнь, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс, её пальцы скользнули по щеке Гермионы. Кожа была невероятно мягкой, теплой, живой. — Конечно, я люблю его.       — Я и не сомневалась, — выдохнула Гермиона.       Их губы встретились в медленном, исследующем, почти нерешительном поцелуе. Это был поцелуй надежды, памяти о боли и обещании исцеления. Беллатрикс чувствовала, как что-то ледяное и старое внутри неё начинает таять.       Когда они разорвали поцелуй, обе тяжело дышали, коснувшись лбами друг друга, как два уставших война после перемирия.       — Это неправильно, — прошептала Гермиона, ее губы были влажными и покрасневшими.       Беллатрикс усмехнулась, и в этот раз в ее усмешке не было ни капли злобы. Лишь усталая ирония и обжигающая откровенность.       — Почти вся моя жизнь — неправильна. Но это… это первое, что должно быть правильным.       Она отступила на шаг, её черные глаза сияли в опустевшей игровой комнате. Она повернулась и пошла за своим сыном, оставив Гермиону одну среди красок и игрушек, с вкусом запретной нежности на губах и трепетом новой, невозможной реальности в сердце.