Мякоть

"Фута Каджияма–20 лет.

Легкий и сладкий, словно весенний букет.

Воздушный и милый, словно пыльца средь утра.

Поверишь ли мне, вдруг скажу что чувста к тебе как плодов мякоть в цвети?"

—9 месяцев назад.

Можно сказать, все началось именно с того дня когда Микото получил номер телефона объекта интереса от Румери–своего одногруппника. Который хоть и был Каджияме другом, слил его номер телефона за символические 400¥. На самом деле, совсем не удивиться, если узнает, что тайной мечтой Румери всегда было исчезновение Футы при неизвестних обстоятельствах...но, желательно, с последующим обнаружением его останков во всех уголках Токио, дабы потом находить их как пасхальные яйца–в самое неожиданное время и в наиболее интересных местах. Чисто номинально, причиной его заинтересованности Футой было желание заказать разоблачение на кое-какую интернет особу, а поскольку он признанный "интернет-герой" университета–никто не удивился. А если искренне говоря, тот–маленький сученыш принявший за хорошую идею выложить докс на обычную девочку померившею не купленную шляпку в мазагине. Результат: Обвинение "защищающейся стороны" и триумф "победителя" в неравной схватке между школьницей и взрослым лбом. Тому правда было жаль. Себя. Большой плюс в том, что лишних вопросов, как и расспросов–не было(Румери был крысой, но ещё не зажравшейся до уровня помойной). Первый укус–приторнее не бывало. Он учился на своих ошибках. Сперва, не хотел спугнуть Футу излишней честностью, иначе тогда было глупо даже надеяться на какое-либо продолжение. Для привыкания–достаточно и глотка осажденного сока. С момента начала общения, чувствовалось, насколько же благодарен был Фута–осознающий малость своего выбора, а спрос на его тощий зад так вообще отсутствовал. Правда, улов такой себе–худший из твердого середнячка парень без каких-либо амбиций или планов на завтра. Если говорить без увиливания, искренне–ничтожество. По этой причине, ему тяжело было игнорировать опущенную рыжуя макушку среди задранных подбородков других парней в университете. Не любил нахалов–во всех должна была имется осторожность и тепрение. "Думаешь, лучше быть одному?" И ответ всегда протеворечил действиям. Хоть Фута и отучился лишь один курс–уже дал знать о себе многое до личного знакомства. Наслышан не столько даже от Румери, сколько от откровенно стебавшых его людей из потока. С виду, ничего удивительного в этом не было. Все первокурсники–немного школьники в душе, лишь подай мишень всеобщего осуждения. Фута далеко не был идеалом красоты, даже по его собственному скромному мнению: Низкорослый, худощавый, без какой-либо мышечной массы, чьи черты лица не имели никакой утонченности или остроты красивее его оскала–что в последнее время становился все более вялым на бледном лице; все ещё словно у той же суки–но уже побитой. К тому же, тот не обладал ни обоянием, ни банальным достоинством... Хотя, последнее было в минус только ему. А вот юмор Футы на уровне отсылок на Доту и повадок дворового быдла приходилось выдерживать и ему в том числе. Однако, привыкал он быстро–как хорошо умел это. Когда Футу обливали грязью, словесно втаптывая в низ социальной пирамиды, не чувствовал ни капли рвения заткнуть группу сплетников о которых сам был не прочь погреть ушы... Зачем, если он считал сказанное в его адрес вполне себе правдой? Кто-то же должен был спустить слишком високую для крошечного Футы самооценку? Во всем есть плюсы. Статус изгоя тоже привлекал определенных людей. Всякий раз, когда он слышал выброс помоев в сторону этого задохлика...на душе становиллсь до пекучего тепло, хотелось улыбаться как дурачок, а смешок вырывался вместо выдоха словно из глубин легких убитых табаком. Такого он не чувствовал давно–заставляло хотеть большего, ждать следующей встречи как дозы, ради очередного наполнения эмоциями. Наверно, это и называют влюбленностью...? По другому, этого удушающего чувства мучившее двоих на протяжении долгих месяцев не объяснить: Вязкое, сбивающее ритм сердца, обдающее то жаром сладкого чувства, то ознобом опустошения после пропажы. И все из-за него. Вернее, Микото очень хотелось верить в это. Иногда, даже от самых бесполезных вещей есть толк... Так, к чему Футе отказываться от своей первой в жизни роли чего-то, хоть сколько-то нужного? Разве такой исход не лучший для него? "Просто забудь." Если обеим так будет комфортнее, он мог быть для Футы милым мальчиком, подигрывая его страхам быть использованным, продолжая играть роль дурачка, пока не ощутит такое запретное на сердце спокойствие в их отношениях. Хочу узнать тебя лучше. К чему эти сентементальности? Не стоило лезть к нему в душу–и он, в ответ, не станет вскрывать слабое тело "почемучки" под собой до болезненого расставания. "Ну что, ну как теперь?" Готов на все ради сбережения этого чувства между ними–мог играться с ним со всех фронтов, до тех пор, пока и Футу не настигнет "счастье" что медовой патокой обволикивало его изнутри, удушая. Микото не мог найти перерыва от хроничкой усталости медленно берущей контроль над телом которое тот износил без всякого стыда выкидывая главный подарок жизни–надежду о будущем. Выгорать и стремиться к жизни бесконечного продолжения этого ритуала... Такого ли он хотел от рутины мегаполиса? С другой стороны, всего лишь хотелось уехать от давления маленького города и родного отца что превращал каждый день в ходьбу на иглах. Без должной осторожности–будет больно. Причем, не только ему. "Тебе не жаль? Прошу, не усложняй только." Сожалел о многом что сделал или сказал: О моментах, когда не мог отличить незначительный сон от тянущей за собой последствия реальности, о терпении к отравляющим его жизнь действиям отца, о боли, которую он причинил семье во время "слабости". Все же, Фута дарил ему облегчение своей непросредственностью–может не думать что тот предаст его, напротив, был уверен что он сохранит верность до самого конца несмотря на очевидные поводы уйти. Микото и сам понимал, что далеко не божий одуванчик. Иногда, себя же тепрпел с трудом, впрочем, как и своего "нежного цветка". "Кому он ещё сдался кроме меня?"–эта мысль согревала душу больше рюмки крепкого спиртного и теперь он ждал её подтверждения сильнее возможности выпить под вечер с коллегами после долгой смены. Выходит, любовь и правда меняет? Теперь, дом не был таким холодным, а в тишине не слышалось ничего пугающего–лишь бурчание Футы. Чувство любви спасало и давало такой нужный ему заряд эмоций когда он уже находился на пути к состоянию бессознательного овоща–это была его отдушина. Правда, эта самая "отдушина", в отличии от порции его предыдущих, включала в себя компонент под назваем "рыжий гремлин"–без опции "тихого режима", но что имел достаточную живучесть дабы "дать пинка". Конечно же, только в переносном смысле...с самого начале, рыжик только и умел что тявкать да гавкать, но на "собаку побольше"–не срабатывало. Попытка утвердить себя лишь смешила. "Походу, спутал со своими одногруппниками, да?" Закрывал на это глаза, списывая такое неумение подстраиваться на неопытностью своего спутника. Что с него взять, если Футу буквально подобрали во наставление на рельсы взрослой жизни? Каждая капля сока что он выжимал из чувств Футы отдавалась на душе триумфом. И с очередной долей проливающейся истины он ставал все поддатливее в его руках. "Ты же сам просил." Без помощи, бедного мальчика с пальчик бы уже давно переехал кто-то окрыленный желанием его невинного тела. Кто-то, чьи намериния бы несли лишь грязь, без перспективы очищения. Микото всегда был очень понимающим ко всем гнилым тварям этого мира, к Футе и его заскокам в этом числе. Терпел все его выходки, зная, что в конце получит вознаграждение–нет, это не возвращение 400¥ которые он пустил на ветер и не секс, что в случае его текущего партнера был сравним танцу с бревном. Это был шанс на кратковременное будущие–Фута давал надежду редко, но метко...даже в те времена, когда они были не больше незнакомцев друг другу, его рыжая физиономия давала ему больше облегчения, чем два съеденых блистера добротной болгарской Валерьяны. Должен признать, близость с ним была в какой-то степени...особенной. Не выходило воспринимать это как простую разрядку. Может, все благодаря чересчур томительному времени ожидания Футы что вцепился в свою анальную девственность как в поручень на стеклянном мосту... Что ж, ему как более опытному в их паре, пришлось медленно, с малым давлением разгибать его пальцы с того самого "поручня" один за другим, до тех пор, пока им больше не мешала мизерная самооценка "святой душы" младшего. Соглашался неохотно, со временем привыкал и прогибался когда его просили об этом, хрустя поясницей как человек со школы не сделавший ни одной разминки. Вот и собирал плоды образа жизни присущего виду "комнатного задрота" обыкновенного–явно проявляющийся в искревлении хребта...хотя, удивительно что у Футы он вообще был. Во всем стоило искать плюсы. С его-то слабым телесложением, если Микото применит чуть больше силы и смелее насядет на его бедра–где до болезненного выпирали тазовые косточки которыми они, бывало, ударялись друг об друга; тот мог и пополам свернутся под свои "Ой, в глазах потемнело". Говорил же ему, когда нужно поесть из-за странной привычки рыжеголовенького перекусывать только раз в сутки. Однако, Фута не слушал, говорил как дитё капризное: "Нет аппетита" Теперь он больше был похож на муляж человеческого тела для изучения структуры скелета, смотря на то, как хорошо тонкая кожа очерчивала кости под ней. А эпидермис, казалось, утратил всякий намек на сок меж тканями, оставляя виду лишь его бледную наружносить под которой, до сих пор, билась яркая серцевина. Микото чувствовал это укладываясь любимому под сердце уже на протяжении пары недель–убеждаясь, что все в норме, Фута рядом и не уйдет без того, чтоб он не заметил этого. Все под контролем. Иногда, напрочь забывал что Фута вообще был младше его. Моментами он больше напоминал старую бабульку своими вечными жалобами на здоровье, "закололо в боку" при любой попытке сделать его активнее в сексе и плохую память. Доходило до смешного: Однажды, тот, как полный растяпа, забыл собственный телефон в его квартире после совместной ночи. Они тогда...немножко повздорили и Фута, как обиженная девчёнка, показательно решил уйти до утра. Уйти в закат по английски, как подлая мразь, конечно–нечто... "Правда не ожидал такого, если честно" Карма всегда восторжествует, хочеться этого или нет. Не мог же Фута просто так бросить его, как гнида последняя...не спал бы тогда ночами из-за осознания какое он отродье–об этом позаботились бы все его ангелы-хранители(в виде шайки его знакомых, которым за милую душу было перемыть кому-то косточки). Тогда прошло не больше двух месяцев с начале их "тесного общения". Интересно, считал ли Фута их парой на том этапе? Плевал он на какие-то там внутренние мотивации, его не волновали косточки внутри его серцевины–не важно, хотел ли он возвращатся к нему. Факт есть фактом, на двух своих куриных лапках вернулся за "своим" как хорошый мальчик что сидел на подачках отца. Так и знал что снова поведется. Ко всему прочему, он был знаком с семейством взрастившее это вечно гавкающее существо. Настоял на знакомстве, несмотря на то, что Фута, по видимому, чего-то стеснялся... Хотя, тут и гадать нужды нет. Он стеснялся его. Чертов помойник, побоялся признаваться в глаза своим старшим что они все 19 лет, до переезда Футы к нему–кормили синочку-мужелова. Чесности хватило только представить его своим "лучшим другом" с которым решил жить вместе, дабы тянуть меньше денег из семьи, собственно, встреча и прошла под этим предлогом. Да уж...ещё бы сказал что он его брат по линии ушедшей от семеьи матери. Все равно, ожидал от Футы более бредового оправдания...быстро соображать было не его сильной стороной, а тут прямо мамина радость. В этот раз будто с его собственного языка снял. Его отцу явно понравилось видеть в роли "друга" своей опездолочи не какого-то залётного олуха, а вполне себе нормального парня–что параллельно с учебой проходил стажировку и курсы маркетолога. Почти сын маминой подруги–если сравнивать с бездарным Футой в гемотомную крапенку, что как грибок заразы покрывала его грудь, плечи и руки. Он вообще где шлялся что нарвался на чью-то горячую руку? По любому, сам же встрял куда-то. Неужто, без его звонков одним своим поступлением настоятельно порекомендующие вернутся домой, строил из себя подростка-бунтаря? Он не мог найти себе иного развлечения, кроме как явного саморазрушения, когда вступал в кофликт с кем-то сильнее, будучи таким откровенно слабым под давлением любого? Больше хотел, чтобы это Микото занимал его по вечерам, ведь так? "Так нравиться повторять?" Фута прекрасно знал, как сгладить все острые углы самостоятельно, запомнил все правильные ответы и готов был повторять их словно помешанный. Прошел ведь уже не первый месяц их связи и точно не первый раз, как он понимал, что откровенно виноват. Это уже не приносило удовольствия. Все это теряло особое значение, когда тот начинал ластится к нему, зализывая провинности как и полагалось после рядовой ссоры–даже несмотря на ощутимое отсутствие практики в таких "ритуалов прощения". Значит, раньше его слишком баловали свободой от чар извинения... К чему была эта драма, если он всего-то хотел быстрее схватиться за крупицы удовольствия оставшиеся в мрачной, словно осенний вечер их первой личной встречи, повседневности? "Ты знал все с самого начала" Микото уже давно не верил что ему становиться лучше только от присутствия Футы...в таком случае–это было бы даже нелегально благодаря степени того, насколько затмевало разум когда ему давалось сахарное подобие этого нектара и яд, которым он готов был отравиться.

А причина одна.

Он был так наивно влюблен в человека, не ценящего его чувства и уходящего в унизительные оскорбления после каждой перепалки–что даже толком не отпечатывались в его памяти. Однако те, что заставляли проявить "слабость", думал:

"Почему?"

Почему на его искренность вечно хотел наступить кто-то? Причем, на этот раз, намного более ниже его? Микото терпел это всю жизнь: Каждый её этап. Каждый день. Каждые сутки прожитые с Футой. Каждый момент, когда заглядывал достаточно глубоко внутрь себя. "Я не могу просто быть честен?" Из раза в раз ответ "нет". Стоило ему открыть душу перед самым близким человеком в своей жизни, как его встречало недоумение, даже отвращение в хмуром лице падали–что всегда был под ним и будет: "Ты просто чокнутый." "Я устал." Судьба уготовила для него роль, как и для Микото. Тогда... Почему именно он не мог, блять, расслабиться? Почему не мог просто быть самим собой? Не задержывался надолго с бывшими партнерами, когда те повторяли этот же сценарий: Словно каждомой мразе просто нужно было найти хоть бы один недочет в его, прошедшем огонь и воду, образе. Успеть на ранних стадиях, так сказать дабы потом с чистой совестью уйти, спасаясь от "монстра". Разе не у всех были дни "слабости"? Разве он не мог полволить себе слабость? Разве все было так плохо? Он старался менятся ради их отношений–уже больше двух месяцев не пил ничего крепче дрянного Рэд Була! Слушал его жалобы насчет полосок на шее которые тот, практически чудом, зарабатывал снова и снова своим дурным умом. Совсем не учился на ошибках. Держал за руку, пока тот не мог уснуть ночью, ведь "одному же страшно"... Или это из-за нужды носить Футе "ночную вспомогалочку" в фоме успокоительного, дабы он давал уснуть, хотя бы, Микото во время своей бессоной ночи...? Впрочем, разницы особой нет. Это такая глупость, но на неё хотелось вестись, заботится о своем инфантильном спутнике было даже местами приятно... В совместный первый раз проводил по желанному телу руками, под кожурой чувствовал мясо и кости оберегающие хрупкое содержимое жизни "Футы Каджиямы" и сочившийся сок покидающий организм просящего тела, но, все ещё не хотел с головой уходить в состояние наслаждения. Не давал себе утратить контроль над положением, над телом, что ему доверчиво вверили. Прислушиваясь к всхлипам своего партнера как к тишине на месте трагедии, как к молитвам посвященным душам усопших–это было столь сокровенным, будто ритуал посвящения невинной душы на первые круги Ада.

Пока они вместе–никто не был помехой.

Сперва больно всем. Но, в течении продолжительного существования в мировой шайтан машине каждый обретает адаптацию, как минимум, уровня кухонного таракана или спивается.

Первый раз–отрицание.

Второй раз–свыкание.

Третий раз–удовольствие.

Всякий раз может ощутится как первый, а то и второй, но заветный третий чувствуешь лишь после прохождения всех кругов по паре раз на обеих учасников. Из дня в день он выдавливал все соки из томящей его с Футой привязанности–поглощяющей их жизни. Фута умел терпеть–что он и поощирял. "Пусть будет стыдно за вчерашнее." Не ему ли знать, что есть тайны, имеющие настолько позитивный эффект при их скрывании, те самые, помогающие скреплять весь больной разум в одно целое, давая стабильность, что не следовало бы нарушать эту хрупкую гармонию. Не просил же, ради всего святого, Футу говорить друзьям, что он в отношениях! Счастье любит тишину. Был по настоящему счастлив когда чувствовал рядом простое человеческое тепло, холодные ладони что предательски показывали пульсирующие вены–выдавая как они взбухали от напряжения при попытке выбраться из чужой хватки. Ловил томный взгляд пустых глаз в которых утихло былое юношеское упрямство и глупый максимализм–теперь он лишь смиренно смотрел на его руки, аккуратно сжымающие глотку. Без какой-либо злости. Все под контролем. А Микото влюбленно, даже зачарованно смотрел в глубину его душы–та никогда не покинет его, даже после расставания. Их связь брала основу выше постели, всегда любил убеждать в этом обоих. Однако, не верил своим словам когда приходилось говорить о счастливых моментах что принесли им отношения. Можно ли было сказать, что счастье–нечто не большее достаточно длительного успокоения? Да в топку. Ему больше не интересны прогулки по парку, свидания в кино–где они неизменно ели один карамельный попкорн на двоих, и посиделки в баре, что заманили Футу в эти отношения своим соблазном поразвлечься за "бесплатно". Знал таких, как облупленных–думали поразвлечься за его счет, а затем быстренько свалить в закат после двух месяцев. Но, Микото способный работник, потому всегда и делал анализ ошибок–в этот раз, он нашел того самого... Наивный дурак, имбецил, идиот, безмозглый червь, отчаянный пидор–как иначе можно было назвать человека, который так возбуждался от обмана? "Пути назад больше нет." Родство в болезни, в боли что они оба испытали за свою короткую жизнь утекающей сквозь пальцы с очередной каплей сока остающейся под ногтевой пластиной. "Тише." Теперь, ещё приятнее впиваться в губы, что перестали разносить по сети, видимо, нескончающийся поток параши, забросив травить байки о, так называемой, "справедливости" на внушаемую аудиторию. Их отношения так шли на пользу Футе, даже в себе не заметил такого преображения благодаря простой, но перехвативающей дыхание любви. Тот поменял приоритеты в жизни. Больше не тратил усилия на пережитые первого раза, погружаясь в сладкую патоку без оглядки на друзей–встречи с которыми больше не занимали его время. Футу теперь сторонились, а за спиной шептались, мол "неуравновешенный". Однако, теперь это задевало и его. Но, все же...у всех бывали плохие дни, правда? Фута стал мудрее. На беспокойства семьи отвечал лишь туманными, как взгляд Микото, обещаниями не падать духом. Зачем давать другим вкусить мякоть собственного счастья? "Ты же и сам все знаешь." Зачем Микото чужая зависть их счастью? Чем меньше люди знали–тем лучше они спали. Сейчас, его солнце куда послушнее выгибал спину по просьбе, но больше не плакал, не вскрикивал, не отвечал с прежней язвительностью–от прежнего огня в сердце остались лишь пламянные локоны сгорающие в собственной нерешимости положить всему конец.

Пусто.

В мякоти не оставалось сока.

Плоды засыхали на месте любви.

Он устал. Подержат ли его за руку сегодня? Скажут ли, что завтра ещё продолжат ослащать его жизнь? Согласяться ли принимать слова любви вместо извинений?

Какова может быть соблазнительность запретного плода, даваемого в руки студенту, сорванного с родительского поводка?

Фута съел все, что тому подали, а своим тихим ожиданием негласно просил ещё. "Я не хотел этого." Но заплаканный голос любимого человека говорил громче, чем слова Богу о помиловании и мысли покрытые завесой белого шума. Микото ведь не пил уже месяц...ну, только по выходным, но это же не считалось. Был вполне способен продолжать и остановиться, когда все нутро посказывало нажать на "стоп". Но почему слова всегда противоречили действиям? "Не хочу делать тебе больно." Тогда почему не удивлен, когда после ещё одного скандала он, словно фигурант на скамье подсудимых, пытаеться скрыться от ответственности? "Ты же знаешь, я люблю тебя." Не хотел ничего из поданного на блюдце сегодняшнего дня, он потерял все: тепло, сок, достоинство, контроль и рассудок. Сколько извинений он сумеет повторить, пока те не смешаются в кучку подобных оправданий? Не мог войти без стука. Не мог проигнорировать молчанием. Не мог показать искренность. Фута–единственное, что сдержывало от принятия своего положения и мечты о честности, в которой он мог быть себе другом, верить и доверять свою жизнь белому просвету в своих мыслях. А от этого, в свою очередь, сдержывала дверь ванной за которой тот прятался в своем очередном приступе истерики. "Больше не могу терпеть это." Стоило быть осторожнее: Прощение—кожура. Рваные всхлипы за дверью–мякоть ради которой мог сорвать кожуру. Повторение–сок. Он не мог нарушить ритуал околдовавший обоих любовью.