Похищенная

Он пришел только вечером. Дверь открылась без стука, и он просто стоял на пороге, опираясь о косяк. Он выглядел уставшим. Темные круги под глазами, волосы не были уложены с привычной безупречностью. Он был в простом черном свитере и темных штанах, и в этой простоте он казался моложе и… уязвимее. —Вставай, — его голос был хриплым, лишенным привычных повелительных нот. — Мы выходим. Я смотрела на него, не понимая. —Выходим? Куда? —Просто выходим. На воздух. Или ты уже настолько привыкла к этим четырем стенам, что боишься выйти? — в его тоне вновь зазвучала знакомая колкость, но на этот раз беззлобная, почти что уставшая. Он не стал ждать ответа, развернулся и пошел по коридору. Я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, спустила ноги с кровати и пошла за ним. Мои ноги были ватными от долгого бездействия. Он вел меня по незнакомым коридорам к тяжелой дубовой двери, которая вела в сад. Когда он распахнул ее, на меня пахнуло холодным, чистым воздухом, пахшим влажной землей и опавшей листвой. Я зажмурилась от нахлынувших ощущений, сделав глубокий, жадный вдох. Сад был огромным и заброшенным. Заросшие дорожки, спящие клумбы, голые ветви деревьев, скрюченные против серого неба. Он шел впереди, руки в карманах, не оглядываясь. Я следовала за ним, чувствуя, как камень в груди понемногу тает от этой призрачной свободы. Мы дошли до старой, облупившейся беседки, заросшей плющом. Он остановился, обернулся. —Садись. Я медленно опустилась на холодную каменную скамью. Он сел напротив, откинувшись на спинку, и долго молча смотрел в серое небо. —Его не станет через пару дней, — вдруг сказал он, и голос его был плоским, безжизненным. — Рак. В последней стадии. Врачи сказали, что он просто не проснется. Вся его империя… все это… — он махнул рукой, указывая на особняк, — прах. Пыль. Остались только долги. И враги. Я молчала, не зная, что сказать. Слова соболезнования звучали бы как насме шка в устах пленницы.