Красное сухое. Белое полусладкое.

      Коридор был пуст, тянулся длинной тенью, как кишка дракона. Иоланта шла быстрым, но аккуратным шагом — так ходили женщины, привыкшие к внимательным глазам. Два стражника сопровождали её до кабинета мастера над монетой. Она успела поправить рукав, вдохнуть глубже — и замерла. С окна было видно, как в нижнем дворе разыгрывалась сцена, от которой кровь стыла в горле. Санса Старк стояла в окружении рыцарей и вельмож. На ее лицо целился из арбалета король Джоффри. Вокруг них с кукольной лошадью из палочки бегал опальный сир Донтос крича «Изменница! Изменница!». Затем, по приказу короля Меррин Трант отшвырнул сира Донтоса, а сир Борос ударил бедную девочку в живот, когда девочка скрючилась от боли, Борос Блаунт достал меч и ударил ее мечом по бедрам — Иоланта ахнула и побледнела. Мальчишка-король, видимо, не насытился болью и по его приказу сир Борос обнажил Сансу до пояса. Все это безумие остановил внезапно появившийся Тирион: — Что это значит? — в его голосе звучало такое ледяное негодование, что сир Борос уронил меч. — Так-то вы понимаете ваш рыцарский долг, сир Борос? — приказал Тирион спокойно. — Может ли рыцарем называться тот, кто бьет беззащитную деву? После недолгой и напряженной беседы он приказал двум своим наемникам увести Сансу Старк.       Иоланта стояла неподвижно. Сердце билось так, словно она сама получила удар. «Он защищает — зная, что это ему ничего не даст. А лишь создаст врагов». Впервые за многое время её холодная сдержанность дала трещину.       Она сделала небольшой вдох, собрала себя обратно — и пошла дальше. Нельзя было показываться Мизинцу и лорду Тириону растроганной. Они бы почувствовали.       Кабинет был тесным, но уютным — запах старых пергаментов смешивался с ароматом воска. Мизинец уже сидел в кресле, аккуратно складывая руки, словно паук, собирающий паутину. — Леди Рован, — сказал Мизинец. — Рад, что вы нашли время. — Милорд Бейлиш, — ответила Иоланта, идеально ровно. — Начнем без нашего друга Десницы? — Да, видимо, наш Десница настолько занят, что не нашел для нас времени, — Мизинец улыбнулся так, что хотелось вымыть руки. — Леди Иоланта, — пропел он, — город нуждается в нескольких новых обозах с зерном. Всего три. Или четыре. Не думаю, что это сильно ударит по вашим запасам. — Ударит, — холодно ответила Иоланта. — Особенно если учесть, что прошлые обозы вы обещались компенсировать через неделю. Прошла не неделя. Прошло три. Мизинец сделал мягкое движение пальцами. — Дела порой требуют времени… — А голод нет, — отрезала Иоланта. — Я не намерена доводить свои земли до разорения. В это время дверь распахнулась и зашел лорд Тирион насвистывая мотив «Рейны из Кастамере». Иоланта встала и склонилась в реверансе: — Милорд Десница, — теплее чем хотела произнесла она. — Леди Рован, лорд Бейлиш, — кивнул Тирион и налил себе бокал красного со стола Мизинца. — Леди Иоланта, вчера ночью приходили люди к воротам Красного Замка. Они кричали требуя хлеба и выкрикивая имя короля, я думаю, что если люди настолько осмелели, то они могут наведаться и к вам домой, — вкрадчиво c улыбкой хищника сказал Мизинец. — И я помогу им потому что у них ничего нет. А вам я отказываю потому что вы всегда хотите чтобы я оказала вам услугу безмозмездно, хотя вы являетесь королевским мастером над монетой, а говорите как человек, которому нечего предложить, лорд Бейлиш.        Тирион слегка повернул голову — и Иоланта заметила в его взгляде странное тепло: он явно оценил её прямоту. — Бейлиш, — сказал он лениво, — я напоминаю вам: леди Рован — не ваша разменная монета. Если хотите новые обозы — я предлагаю обмен.       Мизинец повернул взгляд на Тириона. — И какой же? — Снижение таможенных сборов для её караванов, — сказал Тирион. — На пять лет. Честно. Прозрачно. Без дураков.       Улыбка Мизинца дрогнула — едва заметно, на миг, как трещина на стекле. Он опустил взгляд, слишком медленно переплёл пальцы, и только потом снова поднял глаза. — Как щедро, — сказал он мягко. И на этот раз в голосе не было ни капли тепла.       Иоланта почти не изменилась в лице, но внутри что-то кольнуло. Не жадность. Признательность. — Это приемлемо, — сказала она. — Тогда я пошлю своему управляющему ворона с приказом доставить в Королевскую Гавань три обоза. — Прекрасно, — сказал Тирион. — Мы пришли к согласию. Благодарю вас, леди Иоланта. Она чуть наклонила голову посмотрела в разномастные глаза Тириона и послала ему теплую улыбку. — Милорд Десница. Милорд Бейлиш, — Иоланта склонилась в реверансе и вышла из комнаты.       И только в коридоре позволила себе выдохнуть. «Этот мужчина… слишком опасен для сердца».              Огонёк свечи колебался от сквозняка, и тёмные тени дрожали по стенам, словно сами слушали. На столе лежала груда писем, перевязанных бечёвкой, — одни ещё нераспечатанные, другие измятые от того, что Иоланта перечитывала их по нескольку раз.       Она разрезала очередную сургучную печать ножом с резной рукоятью. Почерк Матиса был узнаваем: твёрдый, уверенный, как шаг кавалериста. «Иоланта, король — мальчик, но война делает мальчиков старыми. Тайвин Ланнистер движется на юг. Я перейду к ним, когда придёт время. Ты же — укрепи наше положение в столице. Не будь проста. Не будь мягка. Сияй, но не ослепляй. Сделай так, чтобы имя Рованов звучало в Красном замке». Подпись — короткая, как удар по щиту. Иоланта долго смотрела на последнюю строчку: «Укрепи наше положение». В понимании её отца это означало: выторгуй что можно, присоседись к власти, заставь Ланнистеров считать нас незаменимыми. Она не смеялась. Но и не следовала буквально. Она перевела взгляд на другой лист — измятый, перечитанный, почти прожитый. «Тайвин не забывает тех, кто помогает ему. Не будь дурой. У Десницы всегда есть своя цена».       Иоланта выдохнула — тихо, почти со вздохом утреннего ветра в саду её поместья. Цена. Цена всегда есть. Но не только для Десницы.       Она поднялась, прошлась к окну. Внизу город стонал: люди в очереди за хлебом, женщины, отдающие последние монеты за воду, дети с худыми руками, похожими на птичьи крылышки. — Помогать городу — это тоже политика, отец, — произнесла она вслух, будто отвечая ему так, как никогда не решилась бы на бумаге.       Она вернулась к столу, взяла перо. На отдельном листе — не отцу, а управляющему ее виноградниками и землями — она начала писать распоряжения: «Выделить зерно из западных амбаров. Отправить повозки как можно скорее. В Красном замке пусть считают, что это жест доброй воли для народа… …и пусть думают, что мы делаем это по их просьбе». Под пером слова текли так же мягко, как белое вино из её погребов. Пусть думают, что она это делает ради города. Пусть думают что хотят — лишь бы имя Рованов звучало громче. Она знала, что Матис хотел другого. Жёсткого. Выгодного. Исключительно расчётливого. Но есть виды политики, куда тоньше мечей. Она положила перо, вытерла чернила. — Щедрость запоминают дольше страха, — произнесла она тихо. Это была не наивность. Это была политика другого сорта — как вино, которое она так упорно совершенствовала: мягкое, но с долгим послевкусием. Её благотворительность — это не милость. Это сеть. Тонкая, почти невидимая, но охватывающая город так, как меч ее лорда-отца никогда бы его не охватил. Если Тирион Ланнистер увидит в этом пользу — хорошо. Если увидит угрозу — значит, всё сделано верно. А если увидит сердце — хуже. Сердце — слабость. Но почему-то рядом с ним оно иногда шевелится.       Иоланта собрала письма в стопку, перевязала бечёвкой. — Укрепить положение дома Рованов, — повторила она. — Ну что ж, отец… в этом я с вами полностью согласна.       Она подула на свечу, и огонь погас, оставив комнату в тёплом запахе воска и решений, которые уже нельзя было изменить.