Шаг

Ему было 16. Кто-то говорил: «Всего лишь шестнадцать, так рано». На самом же деле, он все познал к своим шестнадцати. Прежде чем сделать шаг, он чувствовал себя наполненным. Настоящим. Ослепляюще живым.  Он знал одну простую истину: он только для этого и прожил 16 лет. Никто бы не догадался. Никто и никогда не мог бы предугадать этого. Все чувствовали, что этим может кончится, но не верили. И, может, потому не спасли. *** — Ты можешь потише разговаривать? Карим удивленно оборачивается. Он всегда человек тихий. От него никогда нет проблем, шума или истерик.  — Что? — Ты очень громко говоришь, — повторяет Ди. Карим хлопает глазами. Они у него темные и глубокие — как отражающееся в дрожащих волнах моря грозовое небо.  — Разве? — Да, — Ди злится. Часто и много. С причиной и без. Смешно и жестоко — Ты разве не замечаешь? — Прости. Ди мотает головой. Мягкое лицо. Короткие волосы. Ди — она вся Ди. С ног до головы Ди. Чистейшая Ди. Она выглядит, как нота. Именно так, как должен выглядеть человек, которого все сокращают до двух букв. Она сама была двумя буквами. Твердой «д» и легкой «и». В ней было все, что должно быть в Ди. У нее были короткие светлые волосы и глаза — такие, какие могут быть только у Ди. Секущие глаза, ровно такие, которые должны смотреть на тебя, когда едва заметно размыкаешь зубы, чтобы бросить это краткое, звательное «Ди». Она была Ди. И Кариму этого почти хватало. Карим был Карим, но не совсем такой, каким его стоило бы видеть. Не Карим, скорее какой-нибудь Льюис или Август. Но он был Карим — чисто внешне настоящий Карим, а внутренне он был… бог знает, кем он был внутри. И этот неКарим внутри говорил громко, слишком громко для Ди. — Забей, — она отмахивается. Она Ди, ей так можно. Карим ее обнимает. Где-то в глубине души они были вовсе не Карим и Ди, а, скажем, Карл и Клара. Или Адам и Ева. Или Саша и Даша. В общем, они были идеальная пара. —…. я устал, — заключает Карим гораздо тише, чем до этого. Ди пожимает плечами, глядя в телефон: — По-моему норм. Ну типа…. Не вижу серьезной проблемы. Нет, они не были ни первыми, ни вторыми, ни третьими. И уж тем более, они не были идеальной парой. — Меня это оч тревожит, Ди. — Не переживай. Все будет хорошо. И она права.   Карим знает, что его ждет. Карим решил это очень давно. Карим понимает, что все это — временно.   Карим любит свою маму и любит своего отца. Отец дома пьет и избивает мать, иногда — Карима. Но это не делает его неотцом, просто делает его очень и очень мерзким отцом. Это тоже нормально. С этим вполне можно жить. Со временем привыкаешь ко всему, так считает Карим. Он так говорит себе, но друзьям и Ди он говорит другое. Он говорит, что он понимает, что они не заслуживают такого отношения к себе, что это ужас, что он поможет в случае чего. А Карим привыкнет. Карим ко всему привыкает. Если бы он открыл рот и заговорил однажды, говоря правду, с ним бы раз и навсегда перестали общаться. Потому что Карим говорит «Мне жаль», подразумевая «Сдохни, тварь». Потому что Карима разрывает. Потому что Карим только и знает, что прощать и сочувствовать. Карим не оправдывает ожиданий, Карим не психолог, не супергерой, он просто Карим. Это его нормальное состояние. Естественно, что Ди — это Ди, и вся она заключена в созвучии этих букв. Ровно также заключён в своём имени быстрый Джекс. Ровно также обходительная Ева. Ровно также страдалец Лука. Ровно также вспыльчивый Марк. Ровно также странная Алиса.  А Карим перетекает хрупким всплеском букв из своего имени в свою сущность. Он — Карим. В нём короткий отзвук последней протяжной «м» сплетён с глухостью «к». Он чувствует, что состоит из невыносимо особой материи, похожей на звуковые волны пения китов, похожей на то мгновение жизни колокола, когда его язык приближается к внутренней поверхности. Карим просто Карим, и этого ему достаточно. Он всегда понимает, всегда выслушивает. В этом его суть. Когда в компании заговорили о том, кто первым загремит в психушку, все указали на тихого Карима. Но когда встал вопрос о том, кто первым умрёт, все предложили Джекса. Или Алису. Лука настаивал на себе. Карим молчал. В нём скрипело гниющими ветками октября его имя и его суть. Тогда он впервые понял. Впервые почувствовал, насколько глубоко его это осознание.   Он ходил на улицу, смеялся, передвигался и разговаривал, а сам круглые сутки перебирал в голове варианты: таблетки, крыша, вены, верёвка. Он думал об этом, не осознавая это, как мысль — это стало заменять ему всё его сознание и всё восприятие мира. Кариму казалось, что когда человек понимает, что решился, он чувствует освобождение, но он чувствовал только тяжесть и спокойствие. В Кариме ничего не поменялось. Карим не поднимал тему смерти, Карим продолжал быть Каримом и тащил на себе столько, сколько мог тащить только Карим. В этом была вся суть Карима. Все догадывались. Никто не знал.   Шаг.    Карим не жалел. Он жил, откладывая. Это не было слабостью или попытками передумать — нет, он не сомневался и не противился этой мысли, он просто планировал. Чётко и слаженно. Он подсчитал в голове всё то, над чем не думал никто, кроме Карима, учёл и понял, что не сейчас, но точно. Он принял решение, и теперь это был вопрос времени. Карим продолжал учитывать чужие интересы, которые непроизвольно ставил выше своих — он думал о жизни после, о том, что им делать, как справляться. Карим очень здраво оценивал собственную важность и понимал, что мир не остановится и не содрогнётся без него, но едва ли найдётся человек, который не даст себе права на слабость в честь этого. Ведь в этом был смысл жизни Карима — давать другим людям право на слабости, давать им возможность сдаться, растечься, распасться до состояния атомов и тихо звенеть откликом памяти на кончиках его продрогших пальцев. Самым страшным в состоянии Карима было то, что он не мог никому сказать. Лёгкой перемены, произошедшей в нём, почти никто не заметил, а если и заметил, то смолчал; Карим старался делать всё как можно тише, как всегда. Хотелось залезать людям в уши, заползать змеем-искусителем в перепонки и шипеть, в качестве извинения и объяснения всего на свете, заветную правду. Ничего не имело такого значения, как эта хрупкая и крошечная правда, которая двигала им.  Карим безвозвратно рассыпался и изламывался в труху. Карима не существовало как явления уже очень давно, всё, окружающее его, было чужим. Совершенно чужим, абсолютно чужим, не похожим ни на что внутри Карима. Всё проходило как-то мимо него, он не чувствовал на себе ни единого колыхания других живых организмов. Он чувствовал только холод и усталость, и тяжесть, тяжесть, которую он знал, как сбросить. Промёрзлая земля стучала в его венах, шёпотом отлетающего щебня донося до каждого органа волю всевластного мозга. Карим стремился только к одному, Карим упорно шёл к великому освобождению, достойнейшему из достойных, решающем все проблемы, впервые в жизни подумав о себе. Любимый книжный герой Карима — Крыса из книг Харуки Мураками. Крыса и его «Слабость». Кариму знакома эта Слабость, Слабость с большой буквы — Слабость, которая готова поглотить собой каждый кристаллизирующийся кусочек седины по его вискам, лишь бы не дать его сознанию ускользнуть в дальние дебри понимания. Карим тонет в Слабости, причём весьма охотно, ведь теперь он знает, как оттолкнуться от дна.  Теперь выход есть. Теперь Карим действительно свободен.   Шаг.   Мозг Карима — сложная вещь, как любой человеческий мозг. Сплошь шестерёнки и плохо склеенные обои, сплошь холодные, как нечётные числа, мысли и горячие, как полосы на теле тигра, эмоции. И те, и другие являются частью одного странного уравнения — уравнение это вырывается из-под пальцев и выбрызгивается из бумаги, когда пытаешься его решить или записать. Мозг Карима годами защищал и оберегал его от самых страшных детских воспоминаний, которые настигали его полузвонкими образами и стеклянными осколками бутылок, которые впивались песчинками в ноги и находили смутные отражения в дальних зеркалах памяти, чтобы в один внезапный день, в свои шестнадцать лет, он вспомнил. Он вспомнил без подробностей, без того одуряющего, болезненного, подкашивающего понимания каждой секунды, но мозг ясно воспроизвёл, наконец, всю картинку: и Карим понял. Возненавидел себя за то, что понял, но понял. Всё сразу встало на свои места. И странный страх прикосновений отца к его животу, — почему животу?! — который возник якобы из ниоткуда; и мутное воспоминание о стальной мужской руке, бредущей по неправильному месту; и жуткие неуютные сны, извращённо настигавшие его в разные моменты жизни. Просыпаясь после них, Карим думал: «Бывает же такое, что девочка хочет своего отца, а сын хочет мать. Видимо, я хочу своего папу, раз мне снятся такие сны....» Карим не мог подумать, что сны — воспроизведение реальности. Что всё, что с ним было, что все эти странные ощущения в низу живота, когда отец рядом — страх. Готовность. Снова. Опять. Карим знал, что такое изнасилование — он знал, что мужчина может изнасиловать женщину, и яростно осуждал мужчин, способных на это, ненавидел их. Но Карим не знал, что когда отец касается своего маленького сына в особых местах, не спрашивая разрешения, но не запихивает ничего внутрь, то это тоже считается. Карим знает, секс и потеря девственности —изнасилование. А эти непонятные ловушки его памяти, в которых он сам не уверен — полнейшая чушь. Но однажды барьеры рушатся. Однажды барьеры крошатся в щепки, как крошились до этого все прошлые сферы жизни Карима. Они отмирали, как отмирают здоровые клетки организма, поражённые материнской опухолью рядом, одна за другой, поддерживая общий ход болезни, но не ускоряя его. Карим отмирал и сгнивал заживо изнутри так плавно, так красиво, так искусно, что никто бы не догадался. Отмирали эмоции. Отмирала учёба. Отмирала воля к жизни. Отмирал спорт. Отмирали увлечения. Кариму казалось, что его буквально выталкивало, вышвыривало за пределы его жизни, вытесняло из каждого фрагмента головоломки, как вытесняет в переполненной лодке ребёнка капитан. Он чувствовал это во всём: посторонний в собственной комнате, прохожий в своей семье, незнакомец в компании. Он был всеми этими людьми, мгновенно становлясь никем — огромным никем. Он — Карим. И его нет. Карим почувствовал это задолго до заветного шага. Он исчез и отмер задолго до того, как все звёзды сошлись и Слабость победила. Это был великий день. Карим умер за пару-тройку месяцев до этого, потому что умирал по частям постоянно. Карим отрубался. Карим переставал существовать по крупицам, и этого не было заметно, хотя он выл об этом во всё горло. В ответ пожимали плечами или отворачивались, и Карим вернулся к прежнему себе — всегда молчащему. Но на этот раз внутри обрушилось что-то новое. Что-то глобальное. То, что до этого продолжало функционировать сквозь пустоту и простреленные дыры в грудных клетках солдат. Карим жил легко. Карим каждый день радовался своему осознанию, своему решению и тому, что оно точно принято — на все сто процентов. Карим понимал.   Шаг.   Он ужасно опаздывает в школу, впервые в жизни придя растрёпанным и небритым, помятым, словно после пьянки. Карим не пытается, потому что знает, что до назначенного времени всё будет неудачей, всё будет лишь имитацией, всё будет самообманом. Ужасный день. Для других людей — лишь плохой день, для Карима — новый толчок. Мотивация. Когда он проливал кофе или терял брелок, то мгновенно понимал, что Земля, необъятная и крутящаяся, выталкивает его с орбиты, вытесняет за измеримые пределы пространства и требует покинуть борт. Никакого автопилота, только капитуляция. Карим знает, что весь смысл его шестнадцати лет сводится к этому невыносимому шагу, к прыжку, знает, что он был придуман лишь ради того, чтобы исчезнуть. Он был задуман как тот, кому суждено сгинуть и сломаться. Потому-то у него всегда всё так ладно, потому-то он Карим, потому-то он не обязан думать о будущем — у него не должно быть будущего, он придуман на время, придуман в краткосрочной перспективе. Для Карима это нормально. Карим ужился с этой мыслью, как с чем-то необычайно родным, нормальнейшим из нормальных, он привык к необъятному ощущению глобальной безбудущности. Мысль о смерти казалась ему настолько очевидной, естественной, правильной, что он бы, пожалуй, испугался её исчезновения. В Кариме звучит оглушительным воем всех возможных сирен, кричит, стремительно падая и сгорая в высоте «MAYDAY, MAYDAY, MAYDAY...» пилот, и вся эта какофония страха сливается в его отчаяние и в его самую последнюю, самую слабую, самую усталую просьбу помощи. Сливается — и исчезает, тает по его воспалённому мозгу и по непрестанно дрожащим рукам и ногам, этот ад попытки спастись в нём не находит отклика, но когда пробует вырваться дальше, пробует взмыть в иное пространство и уйти вовне, то Карим поглощает его, поглощает в себя, как поглощал своих детей титан Кронос, как малолетняя девочка делает сама себе вешалкой аборт — только так, только так, только так... Карим не пытается перестать тушить пламя внутри себя, ведь, даже когда у него не остаётся и фитиля, всё равно он не находит одобрения и места себе. Карим стоит посреди тёмного зала, а вокруг — тени, тени, скользкие, заживо гниющие тени, которые он нёс на руках сквозь утягивающую пелену бездонных болот, Карим стоит со своим осколком уголька в груди, жмётся, и вокруг вой: ТЫ! ТЫ! ТЫ!... Виновен. У каждой тени глаза завязаны полупрозрачной красной лентой, и они тянут Карима к себе, они кричат о том, как он страшно грешен, как он страшно перед ними виноват, как он обрушил всё и как он сделал всем только хуже. Карим оглядывается среди останков разлитых кислот, отрав, грязи и лжи, загнанно пытается объясниться, и сердце внутри заходится бешеным взмахом меж клинками рёбер, и он глядит, глядит, пытается просто сказать, что помогал, что всем ведь стало лучше, что он просто не хотел причинять неудобств...   Шаг.   Карим протягивает руку падающему со скалы, тащит его на себя. Тот, взобравшись, глядит на обессилевшего Карима. — Ты поранил мне пальцы, — сообщает недовольно спасённый. — Я только что спас тебе жизнь. — Я тебя не просил. Карим прыгает со скалы.   Ди звенит в нём, отзвучивает каждой секундой лёгкого переплыва через водопад, она держит его руку и рассказывает ему о своих проблемах — Карим выслушивает и старательно говорит в ответ, старательно поддерживает, но стоит ему заикнуться о своём, Ди говорит ёмкое «Жесть» и продолжает. Или предлагает понять и простить всех. Или говорит, что ей кого-то жаль в этой ситуации. Всем всегда жаль всех. Жаль маму Карима, его бабушку, его друзей. Всегда есть пострадавшие, главные  жертвы и великомученики, но Кариму никогда не говорят «Как ты?», если знают, что ответ будет правдивым. Карим кричит в уши людям, чтобы те игнорировали. Карим всегда окажется крайним и виноватым, и он это знает. Когда Крис избивали ногами, буллили все и ненавидели, Карим стоял в стороне и кричал: «Стоп! Стоп! Мы же не звери! Давайте не будем переходить границы!». Спустя неделю он узнал, что Крис ненавидит его сильнее всех и все убеждены, что он это начал. Что он подначивал. Когда была создана группа против Дэна, Карим каждый день писал: «Давайте не выносить сор из избы, давайте не нести чушь». Над ним посмеялись. А потом — обвинения. Потом — «почему ты позволял, почему ты молчал?».  Следом — «зачем вмешался, влез, тебя никто не просил?». И так по кругу. Карим всегда оставался виноватым, поэтому теперь он предпочитал просто тихо стоять, глядя на гниющий изнутри разросток бешеной ненависти, вырождающийся в грязевые болота, втекающие в людские вены и струящиеся там, становящиеся их пищей и питьём. Он не пытался бессмысленно вмешаться, зубами выгрызть правду и с пеной у рта доказать, что такое зло, а что такое добро. Карим всё равно окажется главным грешником в этой истории, так не лучше ли стоять в стороне? Карим слышал крики, слушал шёпот. Карим знал и понимал всё и про всех, Карим чувствовал на уровне каких-то неведомых, глубинных тревожных вибраций, которые гудели в нём поездами, стуком колёс по рельсам, испуганным шелестом крапивы, что некоторые действия приведут к катастрофе. А затем всё равно их совершал. Карим был умён и глуп одновременно. Карим либо смиренным ангелом разбивал лоб о ступни Иисуса, либо, будучи пьяным, насиловал щенка. Так он себя ощущал, по крайней мере. Но даже при всём при этом, Карим умел чувствовать лёгкость, освобождение и чистоту до содрогания костей — стоило лишь задуматься о шаге. Всё остальное в нём отзвенивало жутким набатом, невыносимой болью бытия, болью физиологических потребностей и проблем; Кариму было трудно решать, разруливать и терпеть. Всё чаще он чувствовал раздражение, всё чаще круглосуточно подавлемый гнев требовал выхода... и тогда Карим получал сотню ножей в спину.   Шаг.   Отец просто хлопает по плечу, крепким мужским движением. Сбегает на спину, треплет волосы. Кариму хочется помыться в кислоте, чтобы стереть это ощущение. Этот страх и ужас — животная трясучка внутри, на самом подсознании, тело мобилизовано, но опасность не ясна. Карим с трудом смотрит отцу в глаза и слушает его слова, но каждое прикосновение грубых пальцев троекратным спазмом ледяных мышц отзывается там. Ледяные мышцы жгут, каменеют, окончательно сгорев, они сворачиваются в низу живота, но больно, больно, больно!... У Карима круглые сутки трясутся руки, но после любых соприкосновений с отцом это обостряется, увеличивается, одуряет своей злой правдой. Тремор подступает к кадыку и смешливым адом проходится по ногам, заставляя их подкоситься. Карим боится отца. Карим не может ходить перед ним в открытой одежде, Карима всего подкидывает в холодном поту, когда он просыпается — перед глазами образ. Папа, папа, папа. Мальчишеское тело — годика четыре от силы. Его не надо мыть. Не надо мыть взрослого ребёнка. Тем более трогать мальчика там просто так. Но Кариму это казалось вполне естественным в том возрасте, а неприятные ощущения и странные папины прикосновения можно перетерпеть. Что такого-то в этом? Родственники. Оба мальчики. Грубые мозолистые пальцы с очень жёсткой кожей проходятся по коже, щекотят плоскую, как скелет рыбёшки, грудь. Карим смотрит на него огромными чёрными озерами лица, поднимает на него взгляд и ломко дышит, но не может сопротивляться. Это же папа. Самый близкий и родной. Папина рубашка — белая, в голубую клетку. Карим лежит в ней на диванчике на даче. Это лишь сон, думает он, просыпаясь раз за разом, выныривая из того вечера. Папа пьян и он гладит его по голове, он нюхает эту рубашку и прижимает рубашку к себе там. Рубашку, которую отдал Кариму. Пропитанную его запахом, его мальчишеским потом и пролитым им соком. Яблочным соком. Но папа прижимает рубашку к себе не тем местом, где сок, а тем, которое тёрлось о тощие узкие ягодицы и маленький член Карима. Прижимает к себе и двигает рукой. Запах перегара въедается в диванчик в коридоре дачного дома, в ковёр на стене, в самого Карима. Он дрожит и смотрит за отцом, наблюдает, оцепенев. Карим не чувствует ни рук, ни ног, не чувствует в себе воли и сил, чтобы подняться и уйти — есть что-то невыносимо притягательное в дёрганых движениях отца и его постанываниях. Карим знает, что на втором этаже есть бабушка — она очень плохо слышит, у неё болят суставы, ей тяжело передвигаться, она слеповата. Мама далеко — мама в пристройке, моет посуду. Карим вырывается из этого воспоминания, вырывается и выплёскивается так же, как плеснула белая жидкость в папину руку — возможно, это мог бы быть братик Карима — и дышит, дышит в холодном поту. На утро он смотрит на отцовскую руку, держащую кружку крепкого чая. Эта рука бывала там, где ей бывать нельзя. Кариму годиков шесть. Он сидит на отцовских коленях. Снова запах — мужской пьяный запах, абсолютно особый, его не спутаешь ни с чем, ни одна пьяная женщина не пахнет так — бьёт прямо в затылок, куда-то туда же папа бормочет сбивчивые нелепые нежности. Кариму больно даже слушать это, больно чувствовать острым и хрупким тазом что-то твёрдое, на чём он невольно сидит, с чем соприкасается. Мужская рука в неприятном месте — посередине шорт. Стискивает. Поглаживает. Карим ойкает от боли, но папа смеётся хрипло в плечо и сжимает пальцами сильнее...   Шаг.   Все вокруг знают, как лучше. Родители Карима, Ди, Джекс, Ева, Лука, Марк, Алиса. Все знают, что делать и как жить, все советуют Кариму разные вещи, а потом в обмен Карим вытягивает их с того света. Карим слушает Джекса и улыбается. Джекс похож на Карима, Джекс лучше Карима, но не понял главного: на добро всегда отвечают злом, и в этом есть бескорыстность помощи. Джекс пьяно плачет Кариму в плечо и воет, потому что просто хотел быть полезным, нужным, чтобы его заметили. Раньше, когда-то очень давно, Карим видел в Джексе святого, луч солнца, нового Иисуса — теперь он наконец перестал так его оскорблять. Теперь он просто любит Джекса, и любит той странной любовью, которая никогда не потребует к себе ничего большего. У Джекса ведь есть Марк. Он любит их всех, но требует, конечно, только от Ди. Потому что от Ди хочется отклика, Ди хочется целовать, прижимать к себе и раз за разом кидаться ей в ноги, умолять хоть о слове настоящей поддержки, раз за разом встречаться с её болью и ради этого глушить собственную. Он знал, что за спиной даже лучшая подруга Ди, Алиса — настоящая девочка из сказки с голубыми глазами, длинными светлыми волосами, сочетающая в себе несочетаемое — часто говорит, что Ди перегибает, что Ди не права, что жаль Карима. Другая её подруга, Ева, любила выражения помягче. но в целом отзывалась об их отношениях также.  С ними обеими Карим в хороших отношения, потому что обе — замечательные. Карим любит их и не скрывает этого, порой испытывая физическую боль от того, что не может просто по-дружески чмокнуть в щёку любую из девчонок: речь шла не о романтическом интересе или желании прикосновения, а просто о том, что он любит их, любит также, как Джекса, Марка или Луку, и тяжело иметь возможность хоть засосать любого из парней, но вызывать у девочек смущение одним слишком крепким объятием. Кариму тяжело — любовь рвётся из него наружу тактильностью, хрупкой слабостью и молитвами искусных мастеров.  Лука случайно стал в стороне. Так вышло. Никто его за это не осудил... Не осудил бы, если бы не гниль. Карим искренне хотел верить, что дело вовсе не в них самих, не в том, что люди, окружающие его — сумасшедшие, что они —уроды, бессердечные хищники, он верит в гниль, в некую глубинную материю, что пронизывает их семерых, сплетя витьеватым узором. Одна сплошная гниль, посеенная семенами, вытягивается в высоченные деревья, соединённые корнями под землёй и постоянно обменивающиеся гнилью. Кто-то был заражён больше, кто-то меньше, но в конечном итоге, иногда, выходя, Карим оглядывался на остальной лес — и видел, что он тоже почти целиком сгнил. Когда он пытался вырваться из их адского семиугольника, то оказывался взаперти новых фигур, чернеющих с самых оснований, сжирающих самих себя. Мир начинал напоминать кружку, в которой забыли чайный пакетик — вода медленно темнеет, становясь крепче, крепче, крепче... В самом конце получается остывшее горькое питьё, немного кислит, отдавая расцветшей там новой жизнью. Выбора нет — либо пить это, думая об оазисе, либо умереть. Все пили, а Лука, кажется, переборщил. Лука часто говорил Кариму: «Мне очень больно», и Карим вытаскивал из себя пули, чтобы лживо ответить «Мне жаль. Давай помогу?». И потом помогал. Карим считал: какая разница, насколько я прав или насколько я лжец, если я помогаю? Если морализаторов сотни, если миллионы людей говорят о какой-то правде, но врут, и при этом толку-то? Карим продолжал любить Луку. Он считал его кем-то вроде своего младшего брата, своей обязанности, своей небольшой обузы, которая, даже когда в тягость, всё равно рядом. Карим любил бы Луку, несмотря ни на что. Карим продолжал любить каждого из них, чувствуя, как эта любовь тоже гниёт. Он выбор сделал: умереть.   Шаг.   — Тебе жрать не надоело? Карим удивлённо поднимает глаза от тарелки — глядит на отца. Тот насмешливо глядит на оставшуюся половину большой порции, качает головой: — Как будто свинья на убой, ей-богу. Уже бока до земли. Карим смотрит на отца. На его огромное пивное пузо, на два вторых подбородка, на трясущиеся из-за ломки пальцы, пахнущие сигаретами, на лысину. И вдруг смеётся. Карим разражается таким безумным, ослепляющим хохотом, что аж давится. Он закрывает рот рукой, спешно тянется за водой, не слушая возмущённые визги отца, только думает, продолжая смеяться: «Что, боишься, что разожрусь? Тебе-то нравится только тощее детское тело, да? Только когда я был маленьким?» С этой мыслью Карим тем же вечером лежит, задыхаясь от слёз, заталкивая в себя еду.   Шаг.   Это был обычный холодный понедельник. Ничего необычного произойти не могло. Обычный рабочий день. Люди вышли на работу. Дети и подростки — в школу. В туалете опять было не пройти, ребята дымили и громко матерились.  Карим проснулся и почему-то шепнул вслух: «Поехали».  Это был самый обычный понедельник, когда Карим сделал шаг.   Конечно, потом все выли, рыдали и были шокированы. Такой очаровательно-весёлый мальчик! Такая хорошая, обеспеченная семья! Почему?! За что?! Зачем он прыгнул с крыши 20-этажного здания, никому ничего не сказав?! Ди прорыдала пятнадцать ночей подряд. Перестала выходить из дома. Похудела. Казалось, сошла с ума. Алиса пыталась стучаться к ней, звонить и просить выйти из дома, но это не помогло — Ди утонула в своём горе, утопла, не пытаясь сделать последнего вздоха. Джекс бил стены, посуду, деревья, однажды даже Марка. Он ненавидел себя за то, что не помог. Он мог бы. Джекс не приемлет жизни, в которой он не может помочь вообще, следовательно, это просто его оплошность, ошибка, оговорка. Он мог бы. Не успел. Почему? Потому что идиот.  Лука чуть не сошёл с ума. Ему было безумно больно — Карим ощущался, как последняя связь с реальностью. Но по большей части, конечно, это была не боль, а желание боли. Желание снова быть несчастным. Ева плакала, не переставая. Тоже пыталась спасти Ди,  но в конце концов оставила её в покое, и они с Алисой просто ложились рядом, переплетались пальцами и смотрели в пустоту, в высь; они хоронили свою лучшую подругу ценой жизни её парня. Марк только укачивал на руках Джекса, пытаясь его спасти. Безуспешно, конечно.   Но когда Карим, унижаемый богом на небесах, услышал дежурный вопрос для всех самоубийц: «Если бы я дал тебе возможность всё исправить, ты бы исправил?», он горько улыбнулся и, приглядевшись к ушедшему в новый запой отцу и рыдающей у его ног матери, шепнул «Ни за что на свете»