Тень, растущая внутри

«В день, когда врач сказал, что у меня рак, я сбросил два килограмма. Я сбросил их, пока плакал» — Франко Арминио, из книги «Открытки с того света».

      Тиканье часов, висящих на стене, сейчас звучало до необычного громко. Весь кабинет, тонущий в мягком, казалось бы, тёплом свете, сейчас отдавал холодом, пробирающим до самых костей. Голова словно стала ещё тяжелее, отчего начала склоняться вперёд, пока, наконец, не упёрлась прямо в колени, а плечи начали сотрясаться от беззвучных рыданий. Ничто не могло утешить его сейчас — ни профессиональные, обжигающие своим холодом, слова врача, что с уже наученным опытом лицом смотрел на него, ни мягкое поглаживание по плечу от медсестры, в глазах которой стояли пресыщенность и усталость от чужих страданий и повторяющейся работы по успокоению пациентов, ни его собственный друг, стоящий рядом с потерянным выражением лица и смотрящий на медицинских работников с мольбой и надеждой в глазах. Всё вокруг превратилось в фоновый шум: прохладный тон медсестры, размеренные слова доктора и встревоженный, местами подрагивающий, голос самого близкого для него человека. Лишь ровное тиканье часов, стрелки которых продолжали идти вперёд, звучало как стук молотка, забивающего последние гвозди в крышку гроба.

«Его гроба...»

      Эпитафия болезни прозвучала похоронным маршем в шесть нот: «Головная боль. Афазия. Дезориентация. Спутанность сознания. Гемианопсия. Парез». Медицинский диагноз в пять слогов, как этапы умиранья: «Гли-о-бла-сто-ма». «Старайтесь не думать об этом слишком много. Всё будет хорошо» — девять слов, словно заключительные гвозди в крышку гроба неэтичности медицинского персонала. Двадцать гвоздей в измождённый болезнью мозг и организм.       А ведь, подумать только, какие-то жалкие семь лет назад он обрёл всё, о чём и мечтать не смел... Неужели всё закончится так?... Джон медленно выпрямился, вжимаясь выпирающим позвоночником и лопатками в спинку стула, даже не морщась от боли. Пустой взгляд смотрел в стену перед собой, пока на заднем фоне становилось всё больше звуков, смешивающихся в непонятную какофонию, больно давящую на мозг изнутри. Светло-голубые стены словно сужались, пытаясь схлопнуться между собой и убить его, переломав каждую кость, раздавив каждый орган в кровавую кашу. Паника начала сдавливать горло, перед глазами словно взмыл рой мошек, которые налеплялись на сетчатку, перекрывая обзор.       Сбитое дыхание писателя начало заполнять кабинет, заставив всех мигом замолчать, а журналист, секунду назад яро что-то пытающийся донести до медицинских работников, опустился на корточки перед своим другом, мягко беря его за руку, даря своё тепло. Джон не понимал, что до него пытаются донести, но схватился за чужую руку как прокажённый хватается за лекарство. От журналиста исходило тепло. Поток слов, вытекающий изо рта Линча, напоминал звук льющейся воды, но интонация была такой согревающей и приятной. В углах глаз писателя появились слёзы, а губы сжались ещё плотнее, словно пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. В зелёных глазах напротив блеснули ответные слёзы. Стрелки часов продолжали неумолимо идти вперёд, даже не думая замедлиться, чтобы хоть как-то отсрочить его гибель. Взгляд кристально голубых глаз Джона замылился пеленой слёз, когда он прикрыл глаза, невольно погружаясь в воспоминания...

———— несколькими неделями ранее ————

*1*

      В очередной раз проснувшись с тупой, ноющей болью в голове, Джон поправил растрёпанные волосы, пытаясь придать им нормальный вид. Потянувшись на просторной кровати своего друга, так любезно предоставившего её для сна, парень резко сел, чтобы в следующее мгновение ощутить, как в голове словно что-то лопнуло, послав новую волну болевых ощущений. Чуть опустив голову вниз и практически вцепившись пальцами в волосы, писатель попытался подавить приступ тошноты, накативший так резко, что его едва не вывернуло прямо тут.        В последние несколько месяцев это явление стало достаточно частым гостем по утрам, но особого значения этому было решено не придавать, ведь это явно было побочным эффектом от одного из дюжины лекарств, стоящих у него на кухне... Ведь так, да? Джон предпочитал связывать эти симптомы с недавно произошедшим событием, потрясшим его до глубины души, — новость о том, что его нет в будущем. Каждая машина, каждый новый человек, каждый, даже самый незначительный, порез воспринимался как огромная предупреждающая плашка, висящая перед глазами и истерично мигающая всеми оттенками красного, вопя об опасности и о медленно ползущей к нему гибели. Он боялся смерти. Смерти, которая уже была рядом, дыша в затылок и опаляя его своим ледяным дыханием, держа руку на горле, так и намереваясь её сжать, чтобы утащить на самое дно... Джон не хотел умирать.        Едва шевелясь, писатель подполз к краю кровати, свешивая с неё ноги и осматриваясь вокруг. Сквозь тёмные шторы в комнате Линча пытались пробиться лучики солнца, но у них это не особо получалось, отчего они лишь беспомощно скреблись снаружи, умоляя их пустить. Встав с кровати с всё такой же дотошной осторожностью, Джон взял с прикроватной тумбочки свои очки, нацепляя на нос и вновь окидывая взглядом окружающее его пространство. Тёмные брови парня поползли вниз, когда он, быстро сняв с переносицы очки, протёр их, чтобы вновь надеть.        *Как странно...* — мелькнуло в его мыслях, пока он протирал уже не линзы очков, а собственные глаза, беспокойно ерзая на месте. — *Что-то я не припомню, чтобы у меня двоилось в глазах...*

———

*2*

      Тёплый свет выливался на улицу, привлекая прохожих своим уютом и мягкостью, выделяя столь непримечательное в дневное время кафе. Возможно, именно поэтому сейчас, в столь тёмный вечер, многие люди так стремились зайти внутрь, чтобы хоть чуточку спастись от цепляющего за щёки и кончики пальцев мороза. Несколько парочек скромно сидели в укромных уголках, мило щебеча между собой и переглядываясь, расплываясь в улыбке. Кто-то просто зашёл, чтобы передохнуть после тяжёлого рабочего дня, заказывая себе зелёный чай и сладкую булочку, с наслаждением впиваясь в неё зубами и поглядывая в окно.       Тихий звонок колокольчика над дверью на секунду привлёк внимание парочки посетителей, но все тут же окунулись в свои дела, не обращая внимания на пришедших. Двое уставших, явно измученных парней спокойно подошли к прилавку и, сделав заказ, выбрали себе столик, присаживая в отдалённую часть кафе. Линч выпрямился, пытаясь держаться ровно, и, поправив воротник, с интересом принялся осматривать окружающее их пространство, а вот Джон... Лицо его было, по сравнению с журналистом, более бледным, словно осунувшимся. Тусклый взгляд вяло скользил по столу, что-то ища и высматривая, но вскоре всё же просто замер на месте. Зелёные глаза Егора метнулись в сторону писателя, стоило тому издать дрожащий, долгий выдох, словно он испускал последний дух из своего тела, но повисший в воздухе вопрос, явно написанный на лице первого, быстро был смят и выброшен в мусорку, словно страница неудачного романа, стоило официантке поставить поднос на стол с громким ударом.       — Джон? — мягко произнёс Линч, склоняя голову вбок и беря в руку свой стаканчик с чаем, поднося к своим губам. — Может, нам надо было домой?...       Писатель тут же выпрямился, пытаясь сесть также ровно, как и журналист, отрицательно покачивая головой, но движение было рваное, дёрганое. Бледное лицо с несколько выступающими скулами, чего раньше замечено не было, поморщилось от боли, приобретя местами зеленоватый оттенок. На лице Егора промелькнуло беспокойство, но ещё большее волнение так отобразилось, когда Джон подрагивающей, словно в треморе, рукой взялся за стаканчик, сжимая его в руках и прижимая чуть ближе к себе, словно грелся... Подрагивающие бледные губы коснулись края стаканчика, который явно потряхивало в чужих руках, пальцы которых цепко впились в бумажную поверхность, словно сейчас этот маленький предмет был всем миром.       — Всё хорошо, Линч... — голос писателя звучал так измотанно, сдавленно и опустошённо, что сердце журналиста дрогнуло. — Не волнуйся...       Слабо кивнув, Егор, периодически кидая обеспокоенные, но скрытные взгляды на своего друга, тоже отпил чай, обжигая язык и морщась. И как только Джон умудрялся пить такой кипяток? На столе, между парнями, стояла небольшая тарелка с красивым, сочным шоколадным десертом, приковывающим взор. Насыщенный шоколадный аромат проникал в ноздри, а лёгкая трюфельная нотка разжигала аппетит, вот только писатель, обычно любящий съесть почти все куски, оставив журналисту только один, сейчас даже не смотрел в сторону тарелки. Даже наоборот, казалось, что его отвращает этот запах, да и сам вид еды. Линч опустил взгляд на трюфельный торт, вглядываясь в него и смотря уничижающим взглядом, словно обвиняя в чём-то или ища ответ на свои вопросы, роившиеся в голове. Тёмный бисквит, пышущий своей мягкостью, с сочной прослойкой из жидкого шоколада, что отдавал лёгкой горькой ноткой, приятно оседающей на кончике языка. Мог ли он быть виноват в отвращении, которым его удостоил писатель?       Со стороны Джона раздался странный звук, будто тот подавился чем-то. Зелёные глаза журналиста мигом подскочили вверх, впиваясь в своего друга, а брови обеспокоенно изогнулись. Оперевшись руками о стол, писатель медленно приподнялся, стоя на тонких дрожащих ногах. На бледном лице всё сильнее проступали зеленоватые оттенки, а парня начало натурально качать, что заставило подскочить уже Линча. Оставив деньги на столе, Егор, придерживая кудрявого, практически позволяя ему навалиться на себя, медленно пошёл с ним к выходу, улавливая настороженные и местами испуганные взгляды, направленные ему в спину. Всё то время, пока он вёл Джона рядом с собой, парня не покидало странное чувство, словно что-то было не так: быть может, это было обычной паранойей, а быть может, вполне обоснованным беспокойством.        За всё время их дороги до машины Линч не мог не почувствовать одно очень ощутимое изменение в писателе — у него торчали рёбра, и он явно стал весить меньше. 

———

*3*

      Джон издал очередной недовольный вздох, идя следом за журналистом по лесу. Это выводило его из себя: с каким трудом он смог уговорить своего друга поехать на это дело вместе, но Линч же явно пытался его опекать, приглядывать за ним и не отступал ни на шаг, беспокоясь. Проявляя эту чёртову заботу, заставлявшую тепло растекаться по грудной клетке, провоцируя улыбку на губах. Он ещё никогда в жизни не встречал такого человека, как Егор. Он не встречал тех, кто мог его вытерпеть. Тех, кто проявлял к нему заботу. На лице писателя, как бы он ни пытался сдержаться, возникла мягкая, практически нежная улыбка, подарившая новые импульсы в уже приевшуюся головную боль, одновременно принеся с собой странный комок чувств, свернувшийся в груди, посылая тепло, словно большой пушистый кот, уютно устроившийся на тебе в холодный зимний вечер и одаривающий лаской. Впервые за эти две недели ему стало так хорошо.       Холодный воздух ночного леса обжигал горло, отчего приходилось дышать носом, пусть парни и не бежали, а шли относительно спокойно. В последнее время Джон ощущал, словно в его голове что-то не так: в черепной коробке что-то чесалось, давило изнутри, отчего приходилось склонять голову вперёд — становилось легче. Остановившись на месте, ощущая новый приступ тошноты, накатившей неприятно резко, писатель обернулся на секунду, с недоумением смотря на следы их с журналистом ботинок, оставшихся на едва заметном слое снега, выпавшем практически с утра. Шаги Линча были идеальной ровной линией, лишь изредка отклоняющейся влево, когда он оборачивался на своего друга, сверля его обеспокоенным взглядом и в сотый раз спрашивая о самочувствии, а вторая линия шагов, можно сказать, была ломанной. Джон замер, с недоумением смотря на это, пытаясь понять, как же так вышло, ведь он явно был уверен, что шёл чётко вперёд, не качаясь и не сдвигаясь с прямой линии, но следы явно утверждали обратное.       За спиной раздалось тихое, едва слышимое похрустывание снега и более явный шелест листвы, когда журналист поравнялся с ним, прослеживая за взглядом и тоже с недоумением замирая. Светлые глаза Егора темнели от беспокойства, а рот уже приоткрылся, чтобы озвучить вопрос, как с той стороны, откуда они шли, раздался громкий вой и приближающийся звук ломающихся веток. Оба парня тут же дёрнулись, инстинктивно отступая назад. Сквозь голые ветки поредевших кустов к ним ломилась гуманоидная тварь, сталкиваясь со стволами деревьев, оставляя на них клочья своей серой кожи, покрытой мраморным рисунком. Оскалившаяся пасть была направлена в сторону Джона, практически вросшего в землю.       В голове возникла пустота, заполняемая лишь грохотом боли, нарастающей от шума крови в ушах. Гортань словно что-то пережало, заставив её соприкоснуться с задней стенкой горла, от чего во рту мигом пересохло. Джон хотел поднять руку, хотел нажать на спусковой крючок и убить несущуюся на него смерть, но... Он не чувствовал свою руку. Правую конечность словно накрыло белым шумом, обёрнутым в медицинскую вату, забивающуюся в ноздри и удушающую своим стерильным запахом с примесью спирта. Писатель открыл рот, из которого не вырвалось даже крика, застрявшего в горле и перекрытого гортанью, лишь захлёбывающийся свист и хрипы человека, не способного вдохнуть. Пальцы левой руки впились в кожу на шее, оттягивая её и оцарапывая ногтями, словно это могло хоть как-то спасти от смерти. В голове била мысль: «Я умираю! Я умираю! Я умираю!». Зловонное дыхание смерти начало опалять его лицо, когда тварь налетела на него, сбивая с ног, посылая режущую боль в голову и пробиваясь сквозь толстый слой ваты на правой руке.       Он не мог сопротивляться. Хватаясь рукой за горло, рвя его в кровь, извиваясь на земле, как уж на сковородке, и захлёбываясь от паники, он умирал. Громкая очередь выстрелов раздалась над его головой, залив чем-то тёплым подбородок и шею и придавив своей тяжестью к земле ещё сильнее, выдавливая остатки воздуха из грудной клетки. Пальцы правой руки, наконец, прорвались сквозь толстые слои ваты, сжимая мгновенно тающий в руках снег и царапая землю, едва не ломая ногти. Откинув голову назад, смотря затуманенным взглядом в тёмное небо, Джон устало хрипел, чувствуя, как остатки жизни утекают в кончики содранных в кровь пальцев. Так темно. Неужели именно так и ощущается она, смерть?       Словно из ледяного омута писателя вырвало резко появившееся тепло на своём лице, шее и ушах, а после и на всём теле. Чужие руки ползали по его телу, расстёгивая давящую на грудь и шею одежду, приспуская ворот свитера и приподнимая ноги чуть вверх. Дышать стало легче, стеноз горла прошёл, позволяя Джону, наконец, рвано и захлёбывающейся втянуть воздух ртом, опаляя слизистую рта и дыхательных путей. Открыв глаза, лежащий на земле, укутанной тонким слоем снега, перевёл тяжёлый взгляд на журналиста, нависшего над ним и смотрящего своими широко раскрытыми блестящими от слёз глазами. С губ Линча сорвался всхлип, прежде чем он подался вперёд, обнимая своего друга и прижимая его к груди, сильнее кутая в своё коричневое пальто, пытаясь подарить остатки своего тепла.

———

*4*

      Сидя за столом, молча смотря в экран своего ноутбука, замерший, словно каменное изваяние, Джон размышлял о чём-то своём. С самого утра у парня не было настроения. Головная боль вынуждала хмурить брови, и, казалось, что любая таблетка лишь усугубляла ситуацию, не принося ни грамма облегчения. Издав тяжёлый выдох, парень, сняв очки, помассировал виски, в ответ на что получил секундный укол где-то в затылочной области, что заставило его вздрогнуть и вновь замереть, инстинктивно склоняя голову вперёд. Можно было сказать, что это было его вынужденным положением, а чуть наклоненная вперёд голова уже стала некоей визитной карточкой, настолько частым было это явление, но в этом положении было чуть легче. Совсем капельку. Нога чуть подрагивала, отстукивая странный ритм по полу, и вскоре к ней присоединилась рука, которую начало чуть потрясывать. Мысленно фыркнув, Джон сравнил себя со стариком, у которого появился тремор.       Откинувшись на спинку стула, продолжая держать голову наклоненной вперёд, писатель занёс пальцы над клавиатурой, размышляя, с чего же стоит начать новое предложение, ознаменующее собой начало новой главы... Было достаточно иронично, что он тоже, можно так сказать, начал новую главу своей жизни после слов Болтона. Главу, наполненную тревогой, паническими атаками, множеством таблеток и фальшивыми рецептами на мощные лекарственные препараты. С тихим звуком щелчка пальцы легли на клавиатуру ноутбука, и парень вновь замер. В голове медленно выстраивался текст, который он намеревался печатать. Не сводя взгляда с экрана ноутбука, Джон, заполняя комнату тихим стуком, выбрасывал свои мысли на бумагу, позволяя им сформироваться в связный текст. На губах даже мелькнула улыбка. Возможно, он даст Линчу прочесть парочку страниц из своего романа.       Спустя сорок минут, когда большая часть работы была окончена, писатель, поправив постоянно стекающие вниз по переносице очки, обомлел. Многие слова в тексте были подчёркнуты красной волнистой линией, свидетельствующей об ошибке, но как он не заметил этого раньше? Растерянно моргая, парень склонился ближе к экрану, вглядываясь в каждую буковку и внезапно осознавая, что практически каждое слово в тексте имело орфографическую ошибку или хоть одну опечатку. Руки начали трястись. Разочарование по отношению к самому себе медленно заполняло тело Джона, комом собираясь в горле и начиная жечь в области груди от поднимающегося на смену расстройства гнева. Он хотел вскочить, выкрикнуть какое-то ругательство или просто разнести всё к чёрту, вот только... Ни одно слово в голове не клеилось. Медленно переведя взгляд в сторону экрана, парень попытался вспомнить, как называется ошибка в тексте, когда ты путаешь местами буквы, но он не мог. Слово вылетело из головы, ровно как и все остальные слова...       Линч медленно пил чай, сидя в своём частном доме, посматривая в панорамное окно, выходящее во двор. Странное чувство не хотело его покидать, преследуя уже который день, не давая покоя даже ночью, насылая странные сны. Егору снилось нечто абстрактное: чёрные фигуры, которым что-то врезалось в голову, убивая их, или мозг, из которого медленно что-то прорастало, смещая левое и правое полушария в стороны, оставляя их гнить. И почему-то ему каждый раз, на фоне всего этого, слышался голос Джона... Вернее, его крик. Тихая вибрация телефона мигом выдернула журналиста из путающихся мыслей, а имя контакта вызвало непроизвольную улыбку. Зелёные глаза были прикрыты в виде двух весёлых прищуров, пока тонкие пальцы ловко проводили вверх по экрану, тем самым ‘снимая’ трубку.       Егор поднёс телефон к уху, держа в одной руке кружку и вдыхая пряный аромат малинового чая. Отпив небольшой глоток, парень насторожился, ведь со стороны Джона всё было тихо и были слышны лишь редкие шуршащие звуки, прислушавшись к которым, зеленоглазый осознал — это всхлипы.       — Джон? — не услышать испуга в голосе журналиста было невозможно, особенно когда тот, практически кинув кружку на стол, начал пулей вылетать из дома и спешить к своей машине. — Хей, приятель, с тобой всё хорошо?!       — Я... Л-линч... — голос Джона дрожал так, словно тот плакал уже не один час и практически захлёбывался в слезах, а изредка проскальзывающие высокие нотки явно кричали о том, что у писателя была истерика. — Слова... Не... Не понимаю... Слова, они... Они уходят!... Исчезают!

Именно это было концом...

———— ————

      Блёклая, практически сливающаяся с белым постельным бельём тень тихо посапывала, закрыв свои ввалившиеся глаза, с формирующимися под ними едва заметными очертаниями тёмных кругов. Хриплое, изредка прерывающееся дыхание наполняло пустую палату с единственным пациентом внутри. Аппарат искусственной вентиляции лёгких скромно стоял возле кровати, ожидая своего часа, отсчитываемого тиканьем часов, заполняющим весь, сверкающий своей стерильностью и опустошённостью, коридор. Приятная тьма обволакивала пространство, забиваясь по углам и таясь, словно ожидая свою новую жертву. Робкий лик луны всё стремился заглянуть к пациенту, чтобы проститься с ним, а может просто навестить страдальца, но тонкая ткань занавески не пропускала её внутрь. Как и не пропускали внутрь его, такого же бледного и измученного друга, стоящего за стеклом и молчаливо, в полной мере беспомощно, наблюдающего за погрузившимся в непродолжительный сон писателем.       Медицинский персонал пытался выпроводить журналиста домой, уверяя, что ему самому не помешало бы отдохнуть, и деликатно намекая, что высококвалифицированные специалисты справятся тут без него, но он не мог. Словно прибитый к месту, с непроницаемым, чуть опухшим лицом, скрывающим под собой слёзы, непонимание и отчаяние, Линч стоял на своём, не желая покидать своего медленно чахнущего друга. Единственное, что удалось сделать персоналу, — заставить его выйти из палаты, чтобы позволить Джону, накаченному наркотическими анальгетиками, уснуть.       *Неоперабельный... Слабость... Метастазы...* — всего пару слов, способных вселить в сердце ужас, прокручивались в голове Егора, вызывая головокружение и заставляя слёзы вновь скользнуть в глаза, обжигая и вынуждая жмуриться, опуская голову. — *Оно не может кончиться так... Не может...*       В груди болезненно сжималось сердце, словно тоже захлёбывалось от переполняющих его чувств, застревающих в горле. Тепло отхлынуло от тела, устремляясь в кончики пальцев и исчезая где-то в стене, словно стремясь скользнуть внутрь палаты, к Джону, обнимая и согревая его остывающее тело. Как тогда, в лесу, поверхность которого была укрыта тонким слоем снега, окрасившимся в тёмно-бардовый от крови монстра. Помнил ли писатель обо всех их приключениях? Помнил ли он Лили? Лукаса? А помнил ли Джон его самого — Линча?       Каждый раз, заходя в палату к своему другу, журналист ловил на себе потерянный, до больного отстранённый взгляд, вяло проскальзывающий по нему и вновь упирающийся в стену. Держа писателя за руку, оглаживая каждую венку и косточку и с грустью смотря на венозный катетер, неприятно натягивающий кожу, Егор ощущал лишь холод, но в редкие моменты кончики оледеневших пальцев дёргались, словно в попытке сжать в ответ, а взгляд, на секунду становившийся осознанным, был наполнен мольбой о помощи и невыносимым страданием. В этот самый миг парню казалось, что у него разорвётся сердце. Опуская голову на край кровати, прикрывая свои зелёные, наполненные сожалением глаза, Линч ощущал эфемерное прикосновение пальцев к своим волосам. Он плакал.       Всё было наполнено болью. Дышать удавалось с трудом, словно на него вновь навалилась та огромная тварь, придавливающая к земле и выжимающая весь воздух из грудной клетки. Ни единая связная мысль не хотела склеиваться в голове, а весь его жизненный путь медленно рассеивался, уничтожаемый огромным ластиком, который держала чья-то рука. Но, чьей она была? Почему этот «кто-то» имел право избавляться от него так безбожно, так жестоко?... Почему именно так?       Не было никакой метафоричной бледной и необычайно печальной женщины с косой в руках. Никаких ангелов смерти, мрачных жнецов, Анку, Анубиса или чего-то ещё. Нет... Он не умрёт как герой, спасая кого-то. Не сможет встретить вместе со своим другом ещё хоть один день, и неважно, какой он будет — ясный, дождливый, солнечный или мрачный! Всё это уже было не таким значительным, как вчера. Он исчезнет, канет в небытие, и единственным, что останется после него, будет надгробный камень где-то в глубине полуразвалившегося кладбища. А как скоро умрёт память о нём? Через сколько лет или месяцев он бесповоротно и точно растворится из ткани реального мира?        Безнадёжность сковывала его по всему телу, препятствуя даже самому малому движению. Паралич. Ещё одна новая отметка в медицинской карте. Скромно примостившиеся рядом когнитивный дефицит, судороги, дисфагия и бессонница пытались конкурировать с размашистым, практически весёлым смертельным диагнозом, выведенным в его истории болезни и повисшим над головой словно очищенный до блеска топор, занесённый для нанесения смертельного удара.       *Выведенный...* — вынырнувшее из тёмной воронки путающегося сознания слово всё никак не хотело покидать пустующую в последнее время голову, вертясь на языке и перед темнеющим взором.       Эфемерный образ чего-то тёмного, клубящегося окутывал тело Джона, отчего он ощутил лёгкость. На секунду ему даже показалось, что он взмывает в воздух. Из приоткрытого рта доносились тихие хрипы, грудь вздымалась всё сильнее, пока лёгкие наизнос работали, пытаясь принять в себя большие объёмы воздуха. В носу появился привкус обжигающей солёной воды, медленно текущей в горло и стекающей в пищевод. Приоткрывшиеся веки, постепенно вновь наливающиеся свинцом, уловили движение за пределами палаты и громкие, постепенно приближающиеся к нему звуки.       Писатель не узнавал окружающее его пространство: неприятные белые стены, успокаивающе покрытые темнотой, громоздкий аппарат возле его кровати и какой-то смутно знакомый парень в коричневатом пальто, с растрёпанными волосами и странными эмоциями, написанными на бледном лице, открывающий рот в беспомощном крике, глядя куда-то в сторону. Интересно, что его испугало? Тьма в углах комнаты влекла Джона к себе, медленно затягивая, сладко нашёптывая вновь закрыть глаза и полностью ощутить это обволакивающее чувство прохладного умиротворения. Последним образом, посетившим угасающее сознание, была тёмная комната, обставленная книжными полками и деревянным столом, за которым сидел беловолосый мужчина со шрамом на лице, который плавно, абсолютно никуда не спеша, расплываясь в доброжелательной улыбке, мягкими движениями вписывал что-то в тонкую графу чёрной потрёпанной тетради.

*Выведенный чьей-то не дрогнувшей рукой...*