Bowie

      Как же Серёжа устал. Не просто устал - он вымотан до последней клеточки, готов упасть прямо на пол в проветренной квартире и лежать лицом на холодном ламинате, пока жизнь спешит в своём темпе и проносится мимо него, не вороша и не навязываясь.       Минск, эта столица, которую он так рьяно хотел покорить, оказалась зябкой и неприветливой. Каждый шаг по её широким проспектам отдавался эхом его собственного провала. Возвращаться домой, в родной Гомель, после такого громогласного "я всё смогу", которое он обещал всем и каждому, было бы равносильно признанию в полном ничтожестве.        Серёжа вышел на улицу, охлаждаемый промозглым ветром, оставляя позади скрипучую металлическую дверь. Он вспоминал про брошенный на прикроватной тумбочке роман Фицджеральда и думал, что ночь отнюдь не нежна. Она окутывала город бархатным покрывалом, но звучала в каждом лязге колёс своим насмешливым хохотом, обдувала щёки до красных пятен, бросая вслед ароматы проулочной жизни - бензин, сигареты и некачественный спирт. Нежности здесь не было никакой.        Он, бледный и будто бы пустой внутри, брëл по тёмному безлюдному бульвару, подобно призраку. Проблем - бесконечно много. Оплата жилья, работа, зарплата, многовековая пыль, впитавшаяся в дерево полок, неоправданные надежды и слишком много обязательств безмерным грузом на его плечах.        В голове набатом, помимо проблем, одна громкая и чёткая мысль: "Как же хочется есть". Собственно, это и служило толчком к ночному выходу - будь у него хоть что-то в холодильнике, даже самая облезлая и дохлая мышь, он бы её приготовил и съел. В морозильной камере, к сожалению, никто не вешался. А потому - Серёжа вышел в тёмную суету в поисках самой дешёвой шавермы, которую только можно найти.        Аптека, кафе, аптека.. Фонарь. Тусклый и криво прогнутый, склонился над облезлой лавочкой, приманивая мотыльков - если те не задохнулись городским воздухом - да прочих живностей, несмело пархающих рядом с металлическим столбом. Цитировать Блока глупо: в этой картине намного больше глупого и бессмысленного, если приглядеться к самой лавочке.        На сырых деревянных досках сидит настолько лохматое чудо, насколько Серёжа себе и представить не мог - волосы топорщатся в разные стороны, будто до этого в человека, по самому нелепому шаблону из мультфильмов, пару раз ударила молния. Кое-как образ сбивался в силуэт: вполне себе мужской и не менее шаткий. Присмотревшись, Серёжа заметил спрятанную за чёрным, усыпанном значками, рюкзаком что-то, отдалённо напоминающее бутылку вина - очевидно, скрытую от посторонних глаз для наименьших вопросов.        Серёжа остановился точно рядом с фонарём. Что-то - то ли бескрайнее разочарование, то ли сам нелепый факт существования этой картины - казалось до боли и горьких слëз знакомым и понятным.        - Привет, - прохрипел он, подходя ближе.        Насколько опасно разговаривать с кем-то на улице? Тем более - глубокой ночью, когда в ближайших четырёх дворах от вас ни души? Тем более - с подозрительного вида мужчиной?        Силуэт вздрогнул и поднял голову. В тусклом жёлтом свете блеснули до невозможного светлые глаза - таких голубых и чистых взглядов Серёжа не видел никогда, ровно как и таких лохматых волос. А на лице - всё та же усталость, что Шевелев каждый день видит в зеркале.        - Привет, - ответили ему. Голос был осипшим, но каким-то до одури мягким. - Тоже не спится?        Так и началось их знакомство. Новый приятель - Артём, как выяснилось, тоже имел свои проблемы. Неустойчивость в собственных взглядах, неопределенность завтрашнего дня и ощущение, что ты плывешь против течения в океане людского равнодушия. Но они оба с расшатанными нервами, потянутыми алкогольной дымкой головами неспеша блуждают по совершенно незнакомой части города, разглагольствовуя, как легко было в детстве.       Как хорошо было верить в старые советские песни о добре, иметь самый настоящий "дом" и "кров", искренних юных друзей и большие амбиции. На наручных Серёжи остановились стрелки, аккурат в половину первого - а Артём рядом рассказывает, что считает советский кинематограф лучшим лекарством от зарождающейся депрессии.        На бетонных столбах, шумящих железных заборах и кирпичных стенах старых зданий - плакаты. Промокшие под дождём, оборванные с разных углов, заклеенные объявлениями о работе и лозунгами а-ля "продам гараж". Серёжа краем глаза цепляет один такой плакат о выступлении в местном театре Bogema некой Лолиты - и переводит взгляд на дискусирующего Артёма. Он не создавал впечатление заядлого пьяницы - скорее, окончательно уставшего и сорвавшегося вниз человека, который так же, как и Серёжа, во многое верил и на многое надеялся.       Артём удивлял действительно умными цитатами, весьма неожиданными рассказами про физику и до милого упрямыми поправками самого себя, когда язык в конец заплетался. Серёже казалось, что за эти полчаса об атомах и ньютонах он узнал гораздо больше, чем за все годы учёбы в школе.        - Знаешь, - сказал Артём, отпивая из горла, - иногда кажется, что весь мир - это одна большая формула, которую никак нельзя решить. И мы в ней - переменные, которые просто не хотят вставать на свои места.        Разновидности полупьяной философии были, всё таки, удивительны. Серёжу, например, чужой алкоголь разматывает, он забывает о голоде (что, на самом деле, существенная проблема) и его тянет петь. Он кивает Тëминым словам, чувствуя, как они резонируют с его собственными ощущениями - и вдруг, среди потока научных терминов, начинает подпевать сам себе:        - I can talk anyhow and get along..        Артём замирает и хмурит брови. Спустя секунду светлые глаза расширяются, и Серёжа думает, что его английский невероятно плох. Он допевает по памяти строчку "I don't care anyway, I never lose" и в растерянности смотрит на Тëму - ну неужели и голос подвёл? И вдруг понимает - не в этом дело.        Они только что молча и как-то неосознанно сошлись на том, что страдать вместе - легче. Что рассказывать о проблемах незнакомцу, думая, что никогда больше его не увидишь - легче, чем порой самому близкому. Потеряться и утонуть в голубых глазах, быть готовым отдать весь свой мир и себя за бесценок, по факту, первому встречному - для Серёжи тоже нетрудно.       Артём проводит его до подъезда, когда поутру зашумят машины. Время - как Серёжа узнает позже, когда возвращается в квартиру - шесть часов. Он завалится спать с больной головой и прекрасными воспоминаниями о млечных путях, сожалея, что шаву так и не купил.        Когда спустя несколько часов он проснётся со смутным пониманием вчерашнего дня, на телефон позвонит Горох. Бодрый, громкий, чересчур экспрессивный для первой половины дня, он будет настойчиво убеждать, что Серёжа должен прийти сегодня - мол, нашлось пару очень крутых комиков, с которыми Шевелеву просто жизненно необходимо познакомиться.        Серёжа хотел послать всё к черту. Остаться в квартире, задернуть шторы и забыть о существовании этого города. Но что-то внутри, возможно, отголосок ночного разговора с Артёмом, заставило его ответить: "Приду."        В назначенном кафе он чувствовал себя неловко и неуместно. Горох, как всегда, был полон доброжелательности и оптимизма - Шевелев за всю жизнь не встречал кого-то, кто был бы дружелюбней его тёзки. Ему тут же представили Макса, одного из тех парней, с которыми Серёжу хотели познакомить - Заяц был шумным, рассеяным и каким-то слишком ярким. Когда Серёжа уже начал чувствовать себя немного спокойнее, поняв, что последний из их компании опаздывает, Горох повернулся ко входу и сказал: "А вот и он! Артём Гаус!"        Серёжа поднял голову - и замер. Перед ним стоял тот самый лохматый парень с бульвара. Артём, с легкой улыбкой, посмотрел на него, и, словно продолжая их ночной разговор, тихо, но отчетливо произнес:       - …Anyway, anyhow, anywhere I choose.        Серёжа почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он не мог поверить своим ушам и глазам. Горох, который, казалось, совершенно не понял, что происходит, удивленно посмотрел на Гауса. Ему вдруг подумалось, что за эти пару часов, что Артём не выходил на связь, он вполне мог сойти с ума.        Артём лишь пожал плечами на обращённые к нему взгляды, в то время как его глаза были прикованны к Серёже. Макс, который до этого молча наблюдал за происходящим, с недоумением оглядывал обоих. По его мнению, парни выглядели какими-то странными - но не то, чтобы он их обоих хорошо знал, чтоб ручаться за их обычное поведение.        Несмотря на свою растерянность, Макс не ушёл. Что-то в этой неловкой, но искренней встрече, в этом внезапном узнавании заставило его остаться. Возможно, он почувствовал, что и ему есть место в этой компании странных, но прикольных ребят.        Артём присел на стул рядом с Серёжей, тихо шепча, пока остальные не слышат:        - Ты любишь Дэвида Боуи?        Серёжа же, глядя на Артёма, почувствовал, как тяжесть, давившая на него все последние дни, начала медленно отступать. Он не знал, что принесёт ему это знакомство, но одно он знал точно: Минск, возможно, и не принял его с распростертыми объятиями, но он подарил ему кое-что гораздо более ценное - человека, с которым можно было разделить и звёздную пыль, и пыль на шкафу, эту неопределенность и неуверенность, эту, в конце концов, общую дорогу. И, возможно, даже найти ту самую шаверму подешевле.