late night drive

      Чонсу вышел на крыльцо, и старые деревянные половицы привычно скрипнули под его весом.              Было темно.              Уличный фонарь, который отец повесил на крышу когда-то давно, перегорел, и теперь некому было его заменить. Чонсу сам обещал заняться этим, но всё время забывал: то надо было купить лампу, то лень не давала найти стремянку в дальнем углу сарая. И вот сейчас перед глазами его была только чернота ночи, разбавленная всполохами света из окна. Они тянулись длинными размытыми силуэтами по крыльцу и терялись почти сразу за его пределами.              Промозглый октябрьский ветер забрался под свитер Чонсу, и он поёжился, втягивая голову в плечи и пряча продрогшие пальцы между подмышек. Казалось, от северных завываний — первых признаков наступающей зимы — стыли даже кости, охлаждая тело изнутри. Чонсу непроизвольно вздрогнул и ощутил, как волосы встали дыбом на его предплечьях, а мурашки расползлись по чувствительной коже.              Время в сегодняшний вечер тянулось почему-то невыносимо медленно, и по ощущениям Чонсу вглядывался в далёкий фонарь, освещающий выезд на трассу, уже по крайней мере полчаса или даже дольше.              Новый порыв ветра коснулся его волос и прошёлся шелестом по оставшейся листве на деревьях, ссохшейся, загибающей траве. Опавшие листья неприглядными, разорванными клочьями заскользили по промёрзлой земле и пропали в темноте. На периферии зрения мелькнула тень — Чонсу обернулся и увидел обеспокоенное лицо матери, выглядывающее сквозь шторы в окне. Он улыбнулся и кивнул ей, чтобы унять беспокойство, которое передалось и ему.              Гониль сегодня опаздывал — это было совсем не в его духе.              Лицо матери расслабилось, подобрело, а потом взгляд устремился куда-то за спину Чонсу — в кромешную черноту, обступившую дом непробиваемой стеной до самого рассвета. Чонсу оглянулся, и сердце его тут же кольнуло облегчение: тело быстро наполнилось приятным предвкушением и каким-то теплом, холод перестал ощущаться таким страшным и сквозящим.              Машина мелькнула под далёким фонарём, а потом свет фар отделился и замелькал, задребезжал по неровной дороге, ведущей к дому семьи Чонсу.              Это был Гониль. Он всё-таки приехал.              Чонсу сам не заметил, как начал улыбаться — уголки губ его растянулись, обнажая кончики зубов. Когда машина с тарахтением остановилась у самого крыльца, он был уже полностью во власти окутавшего его возбуждения: оно разлилось неудержимой энергией по каждой мышце и куда-то неслось, неумолимо торопилось. Чонсу сбежал по ступенькам, и тонкая подошва кед его коснулась усталой, обнищавшей после лета почвы. Прикосновение холодного металла дверцы обожгло пальцы, и он наконец опомнился — обернулся и торопливо махнул рукой матери на прощание. Она слабо улыбнулась в ответ, задёрнула шторы — лицо её окончательно скрылось из виду. Чонсу остался совсем один в плену теней и октябрьской ночи, но больше его это не пугало: теперь совсем рядом был Гониль.              Ветер вновь пробрался за ворот свитера, и Чонсу поспешил сесть в машину, захлопнув за собой дверцу. В салоне царил полумрак, но глаза его безошибочно узнавали родные черты Гониля в человеке на водительском сиденье. Сердце сладко забилось, подступило к самому горлу, и щекотливое ощущение разнеслось по телу предвестником чего-то хорошего. Гониль наклонился. От него пахнуло одеколоном, таким серьёзным, но в то же время приятным — Чонсу никогда не умел объяснять тот трепет, те чувства, что испытывал от этого аромата. Он уже забился под саму корку черепа и вызывал не просто эмоции — целые воспоминания из прошлого.              Когда их лица оказались близко — гораздо ближе, чем позволяли все приличия между друзьями — Чонсу коротко хохотнул и положил руку на плечо Гониля, пытаясь отстранить от себя. Не пришлось вкладывать никакой силы в этот жест — чужое тепло тут же отступило, легко поддаваясь касанию.              — Не здесь, — Чонсу заулыбался, щурясь, — мама может увидеть через окно.              — У вас тут теперь так темно, я едва разглядел дом, а ты говоришь про один маленький поцелуй, — Гониль притворно фыркнул, но в голосе его не было обиды: он сам прекрасно все понимал.              Машина, тарахтя, сдала назад и начала разворачиваться, маневрируя по грунтовой, изрытой следами колёс дороге. Пока Гониль был слишком занят рулём, Чонсу поёрзал немного на сиденье и прижался к окну. Стекло кольнуло его холодом, но стоило только дыхнуть на него, как оно тут же запотело. Подушечкой пальца Чонсу вывел сердечко в углу, но оно быстро исчезло под холодом ночи. Опять вздох — и рисунок вновь проявился на короткое мгновение. Гониль, обративший внимание на его баловство, только хмыкнул и никак не стал это комментировать.              Двигатель шумно работал, обогревая машину, а ночь за окном всё ещё была холодна и даже внутри, в салоне, лизала Чонсу невидимыми языками промозглого ветра. Он ощущал себя зябко, морозно, но стоило только вспомнить, куда они едут, изнутри сразу начинало тлеть тепло. Подскакивая на ухабах и рытвинах, старый форд медленно пробирался к единственному источнику света, словно к путеводной нити — фонарю, освещающему трассу. Стоило им выбраться на асфальтированную дорогу, как дышать сразу стало легче. Чонсу оглянулся назад, на свой дом, но увидел только черноту поля и слабые отсветы окон. Ему сделалось неуютно от такого вида, и он поспешил обернуться на Гониля, который теперь не сжимал так напряжённо руль и выглядел гораздо расслабленнее.              — Мы не опаздываем? — спросил Чонсу, поправляя рукав своего свитера.              — Вечеринка уже началась, но я не думаю, что мы приедем слишком поздно для веселья, — Гониль пожал плечами и отвлёкся от дороги, чтобы подарить ему лёгкую улыбку. Тепло тут же прилило к лицу Чонсу. Он не смущался — просто был счастлив.              На пустынной безлюдной трассе в поздний октябрьский вечер совсем не было машин, и Гониль мог позволить себе держаться за руль только одной рукой, лениво поглядывая на дорогу. Чонсу осторожно нащупал в темноте его свободную ладонь и мягко огладил костяшки пальцев. Чужой взгляд игриво скользнул в его сторону. Они тихо и глупо рассмеялись.              — Я всё думаю: это ведь ничего страшного, что мы не в костюмах? Всё-таки Хэллоуин.              — Сомневаюсь, что мы одни не стали думать над костюмами. Но если так беспокоишься, то можешь укусить меня. Тогда я буду в костюме жертвы оборотня, — Гониль заулыбался, ловя реакцию Чонсу.              — А я, по-твоему, буду кем? — Чонсу слабо пихнул его в плечо.              — Самим оборотнем, конечно.              Они снова рассмеялись.              Гониль нашёл руку Чонсу и уверенно переплёл их пальцы. В груди поселилась бесконечная нежность и спокойствие, а дорога всё продолжалась и продолжалась однообразной вереницей полос и выхваченного светом фар асфальта...              Чонсу моргнул — тягостно и липко — и снова клюнул носом. Тепло форда после промозглой улицы, поздний вечер, долгая поездка и присутствие Гониля неимоверно расслабляли его и действовали как снотворное. Он рассеянно потёр лицо, пытаясь хоть как-то взбодриться. Впереди их ещё ждала вечеринка в честь Хэллоуина, а сон был полной противоположностью запланированного веселья. Чонсу уставился в боковое окно, но пейзажи за стеклом всё так же не менялись: сумрачные деревья и бесконечный непроглядный лес. Рассеянный свет фар освещал полуголые, тянущиеся к ним ветви. Чонсу начало укачивать.              — Долго нам ещё? — он зевнул, ощущая сухость на губах. Голос его звучал низко и хрипловато как после сна.              — Скоро должны приехать. Я рассчитывал, что мы доберёмся раньше, но кажется слишком расслабился. Ищи табличку с названием города, она должна вот-вот появиться с правой стороны, — Гониль кивнул в сторону дороги, и Чонсу снова весь обратился во внимание.              Табличка, табличка, табличка...              Но указатель всё никак не попадался. Вокруг был один сплошной лес и... Дорога. Чонсу начал считать секунды, потом — минуты. Когда время перевалило за четверть часа, это дело ему наскучило. Он подумал, что Гониль обманул его, сказав, что они почти у цели, чтобы Чонсу сильно не расстраивался. Он не знал точно, сколько пребывал в полудрёме, но ещё никогда дорога до дома Сынмина в соседнем городке не казалась настолько длинной.              Неужели они тащились как черепахи всё это время, и поэтому пятнадцать минут растянулись в гораздо больший срок?              Чонсу глянул на Гониля, но тот не обращал на него внимания: был слишком занят дорогой и хмурился, нервно покусывая губу. Чонсу не переносил, когда у кого-то из его окружения было плохо настроение, поэтому огладил чужую руку.              Но Гониль даже не взглянул на него.              Это была глупо, но какое-то детское желание всколыхнулось в груди Чонсу и полностью захватило его, придя на смену скуки. Ему захотелось во чтобы то ни стало обратить на себя внимание.              Обычно это не составляло труда — Чонсу опустил руку ниже и скользнул на колено Гониля, мягко сжал его. Гониль вздрогнул и повернулся к нему.              — Тебе не идёт хмурится, — он ощутил тепло, разгорающееся там, где их тела соприкасались даже сквозь одежду.              Гониль открыл рот, закрыл его. Потом вздохнул и начал:              — Чонсу, мы...              — Цыц, — палец Чонсу моментально прижался к губам Гониля, мягким и наполненным жаром, трепещущим от вдыхаемого воздуха. Их взгляды столкнулись, проникли друг в друга, и Чонсу почувствовал, как волнительно забилась жилка у него на шее. — Молчи, пожалуйста. Просто ничего не говори.              — Но... — Гониль предпринял ещё одну попытку, однако так же быстро сдался. Залёгшая складочка меж бровей наконец-то расслабилась. Чонсу улыбнулся, а затем ощутил, что задыхается — Гониль нежно коснулся губами его пальца. Это походило на поцелуй.              Они заметно сбавили скорость, но теперь это никого особо не беспокоило. Чонсу бросил очередной взгляд на дорогу — пустынно ровную, повторяющую саму себя, словно закольцованную...              — Гониль, — позвал он, чувствуя, как в горле щекочет. Их взгляды снова сцепились, переплелись. Рука скользнула с губ на чужой затылок, и пальцы огладили короткие волосы. Чувства клубились, запекались сдерживаемой нежностью, и словам ничего не стоило сорваться вместе с выдохом, будто бы сами собой: — Поцелуй меня.              Гониль шумно выдохнул. Он всегда беспокоился об их безопасности и мог отказать — Чонсу знал это, — но в этот раз решил поддаться чувствам. Возможно, виной всему было то, что они не виделись уже больше недели, лишь изредка пересекаясь в столовой старшей школы, но Гониль ещё раз заметно сбавил скорость, бросил короткий взгляд на дорогу и — потянулся.              Их губы нашли друг друга, сначала стеснительно соприкасаясь, а потом впиваясь уже остервенело, голодно. Сердце ускорило свой ход, кровь забурлила в венах, и Чонсу ощутил разгорающийся внутри жар: холод осени окончательно отступил в угоду их любви.              Их любовная проделка могла нести опасность, но Чонсу было плевать: он касался любимого лица, любимого тела, зарывался пальцами в волосы, и всё вдыхал в себя аромат чужого одеколона, впитывал человеческое тепло. Будь его воля, он бы никогда не отлучался от Гониля, не расставался бы с ним ни на минуту, лишь бы чувствовать эту безоговорочную любовь к себе и нежность, дарить то же самое в ответ.              Они увлеклись слишком быстро, слишком пылко втянулись в привычные касания, и губы уже саднило от слюны и поцелуев. Чонсу пытался что-то пробормотать, когда они отстранились на считанные сантиметры, но слова никак не вязались:              — Гониль... Давай... Давай просто, — он отчаянно хотел донести свою мысль о том, что возможно им стоит просто забить на эту чёртову вечеринку и свернуть с дороги, остановится где-то на неприметном съезде и там... Там уже окончательно решить, что делать дальше.              Гониль, как и всегда, понял его мысли без слов и кивнул, шумно дыша, глянул на дорогу.              — Кажется тут где-то должен быть сворот на грунтовую дорогу. По ней почти никто не ездит, — голос был низким и хриплым, губы — налитыми кровью. — Сразу после указателя с названием города. С минуты на минуту.              Чонсу глянул на серый, непримечательный асфальт, на голые скорченные деревья и растерянно подумал, что им давно не попадались никакие дорожные знаки, а ехали они по ощущениям уже полчаса.              Гониль заметно прибавил скорость, пытаясь нагнать, наконец-то приблизиться к этому призрачному городку впереди, увидеть указатель, но все его старания казались тщетными. Чонсу незаметно охватило лёгкое беспокойство, он подумал: а вдруг они случайно проехали нужный поворот и заблудились, продолжая гнать вглубь бесконечно длинного федерального шоссе? С какой бы скоростью они не ехали, нужный город должен был уже давно замаячить на горизонте, но его всё никак не было видно.              Он коснулся чужого локтя:              — Гониль, может мы потерялись, свернули куда-то не туда? Мы едем слишком долго.              Гониль повернулся, и Чонсу вздрогнул. Его напугало то, что он видел в глазах напротив — отчаянную растерянность и сковывающий глотку холодный страх.              — Я знаю, что долго, — Гониль тяжело сглотнул. — Но для того, чтобы добраться до города, не надо никуда сворачивать, дорога проходит сквозь него. А мы всё это время ехали, — он замолчал на какое-то мгновение, облизывая пересохшие губы: — ехали только прямо, — шёпотом.              Сердце провалилось и ушло куда-то в пятки.              Чонсу открыл рот, чтобы что-то сказать, нарушить наконец эту гнетущую тишину, как нечто мелькнуло на периферии зрения. Все происходило будто в замедленной съёмке: Чонсу с Гонилем повернули головы, обращая внимание на дорогу, когда тень — человеческая, с правильными пропорциями тела — выхватилась из темноты светом фар и оказалась прямо перед носом стремительно несущейся на неё машины.              Крик поднялся в груди раньше, чем кто-либо успел его осознать. Чонсу вцепился в сиденье, когда педаль тормоза заскрипела, колёса с неприятным звуком протащились по асфальту и машину повело, но она никак не хотела останавливаться. Эти мгновения длились вечность, пока Чонсу расширенными глазами смотрел в лицо человека напротив, не до конца осознавая, что он видит, но понимая неизбежность следующих мгновений.              За секунду до он зажмурился: крепко, до мушек перед глазами будто бы надеясь, что если не видеть происходящее, то ничего не случится.              Но неизбежное всё равно настигло их.              Удар бампера обо что-то разнёсся по всему салону и отдался в каждый нерв. Чонсу вскрикнул, зажмурился ещё сильней, а затем машину повело вправо, в сторону леса, и они с грохотом вылетели с дороги на обочину, прокатились ещё пару метров, прежде чем врезаться во что-то прочное с глухим ударом.              Чонсу встряхнуло и он безвольной куклой полетел влево, приложившись виском об окно.              И всё мигом стихло.              Первое, что распознал его мозг, был вкус крови — она металлом струилась во рту, отчего неприятно скручивался желудок в позывах тошноты. Чонсу простонал и только тогда понял — он прикусил язык.              Боль отдавалась как-то притуплённо, слабыми пульсациями, и он сглотнул солоноватую слюну, прежде чем открыть глаза и охнуть — вокруг него простирался один сплошной мрак со слабыми отсветами фар и тусклых красных вспышек. Чонсу почувствовал себя неуютно и страшно: корявые искорёженные ветви теперь были слишком близко, а чернота ночи хищнически наступала.              Гониль, Гониль, Гониль...              Где же он мог быть?              Чонсу зашевелился и оторвал голову от стекла — висок тут же загорелся болью. Он коснулся волос. На пальцах остались капли крови. Кожа была содрана, синяк уже набухал, но кажется удар не пришёлся слишком серьёзным повреждением.              Чонсу проморгался и принялся осторожно осматриваться: дверь с его стороны была заблокирована деревом, в которое они врезались, капот помялся, но из-под него хотя бы не шёл дым. Двигатель был выключен и молчалив, моргали красным аварийные огни. Гониля нигде поблизости видно не было и в салон заскальзывал холод. Поёжившись, Чонсу наконец-то заметил, что дверь с водительской стороны была открыта. Датчик слабо ритмично пищал.              Во рту всё пересохло, а в носоглотке поселился настойчивый металлический привкус. Сердце билось — пока лишь с лёгкой ноткой волнения, которая, однако, совсем скоро грозилась перерасти во что-то большее.              Чонсу глубоко вздохнул и постарался себя успокоить, задушить гадюку тревоги, обвивающую грудь и шею. В голове продолжали роиться вопросы: «Куда ушёл Гониль и почему бросил его», — но это всё сейчас нужно было отодвинуть на второй план, чтобы не поддаваться бездумной панике.              — Он не мог уйти далеко, — пробормотал Чонсу и начал перебираться через коробку передач на соседнее сиденье, чтобы выбраться через открытую дверь. Тело его затекло и одеревенело от лежания в неудобной позе на пронизывающем ветру, и нельзя было уже точно сказать, сколько он пролежал вот так — поломанный и истекающий кровью.              Гадкое, горьковатое чувство подкрадывалось, бурлило в животе, оседало послевкусием предательства на кончике языка — Гониль бросил его и ушёл. Но куда он вообще мог пойти и зачем?              Чонсу перелез на водительское сиденье и мотнул головой: нет, Гониль не мог бросить его на произвол судьбы без особых причин. Дело было явно в чём-то другом.              Но в чём?              Воспоминания последних секунд перед аварией вдруг всплыли в голове и заставили передёрнуться. Руки похолодели, и дыхание участилось. Чонсу вспомнил, почему он так кричал, когда увидел перебегающего дорогу человека — лицо его было до жути знакомым, слишком сильно, чтобы быть правдой.              Они сбили его самого — Чонсу. Это было его собственное лицо на том человеке. Мгновения были смазаны паникой, но Чонсу точно знал, что увидел тогда, прежде чем машина врезалось в тело.              Морозец прошёлся по коже. Темнота улицы всё поглядывала снаружи и хищно облизывалась, скалилась. Чонсу закрыл глаза и медленно сосчитал до десяти. Он видел не себя — просто похожего человека. Несмотря на убеждения, рука сама огладила руль и скользнула вниз.              Чёрт.              Ключа зажигания не было.              Идея выкатить машину на дорогу, чтобы привлечь больше внимания, тут же провалилась. Чонсу опустил голову на руль — тот был холоден и уже не хранил тепла рук Гониля. Сердце мучительно сжалось и застонало. Как бы не хотелось этого отрицать, липкий страх уже сковал тело и покрывал его корочкой льда, заставлял напрягаться и пугаться от каждого шороха.              Вот только лес, в котором они застряли, был подозрительно тих: ни звуки проезжающих по трассе фур, ни шелеста крыльев ночных птиц, ни завывания волков. Вокруг царила. Одна. Сплошная. Тишина.              Чонсу было до безумия страшно, но он понимал, что отсюда надо было выбираться, а не примерзать задницей к ледяному сиденью.              Фонарик нашёлся в бардачке среди кипы ненужных бумаг и обёрток от жвачек. Он никак не хотел включаться, и пришлось несколько раз стукнуть им об сиденье, чтобы яркий круг света наконец вырвался наружу.              Листва хрустнула под тяжестью шагов, а промозглый ветер вмиг пробрался под подол свитера. Чонсу обнял себя за плечи и обвёл лучом света округу.              Сначала совершенно ничего не бросалось ему в глаза и не указывало, на то, куда мог деться Гониль, но потом во вспышке фонаря мелькнуло алое.              Кровь.              Она покрывала брызгами помятый бампер форда и шины. Дорожка из капель вела от машины куда-то вглубь леса и простиралась гораздо дальше, чем Чонсу того хотелось. Он вздохнул, но теперь, кажется, начинал понимать: Гониль мог убедиться, что ему ничего не угрожает, и отправиться вслед за раненым в лес.              Они сбили человека, но какого чёрт тот забыл здесь, в лесу, в такую глухую ночь?              Чонсу начинал злиться:              — Почему Гониль не дождался, когда я очнусь, — пробубнил он, и коснулся ближайшего дерева, освещая едва заметную кровавую дорожку: кора была ледяная и шершавая, мёртвая и пустая, казалось, за ней не стояло ничего, даже жизни самого дерева. Чонсу отпрянул, и шмыгнув носом, потёр предплечье. Рана на виске уже перестала мокнуть, и кровь свернулась, обернувшись багровой корочкой. То же самое произошло и с кровью на палой листве — она не была слишком свежей. На ум вновь пришёл тревожный вопрос: сколько вообще Чонсу провёл в отключке?              Он задрал голову кверху, пытаясь понять, насколько сдвинулся небосвод, но всё выглядело точно также, как и прежде — нигде не брезжили всполохи рассвета, ночь оставалась всё так же густа, а звёзды бледны. Однако свернувшаяся кровь говорила о том, что по меньшей мере прошло десять минут, а Гониль до сих пор не появился. Неужели сбитый человек мог зайти настолько глубоко в лес?              Чонсу чертыхнулся, закусил губу и всё же двинулся дальше прямо по следу. Ни одно из событий и решений сегодняшнего вечера не нравились ему, но выбирать не приходилось. Одно согревало в этом пути — то и дело ему на глаза попадались признаки того, что кто-то ещё до него шёл по этим кровавым следам. Это точно был Гониль. Не так давно он совершал точно такой же путь, шагал точно по такому же маршруту, и это означало, что Чонсу двигался в правильном направлении — их встреча была неминуемой.              Тишина леса пугала. Чонсу был готов к посторонним шорохам, бдению ночных животных, но непроницаемое молчание окружающей среды настораживало и растягивало нервы до предела. Он словно был где-то не здесь — в космическом вакууме. На секунду Чонсу подумал, что его слух мог пострадать при ударе, и тихо прошептал имя Гониль — лишь бы услышать хоть что-то.              Собственный голос раздался шелестяще-пугливым сочетанием звуков, который можно было спутать с шорохом ветвей и листвы под ногами. Легче от этого не стало. Ветер скользил, изредка завывал между ветвями, просачивался сквозь свитер Чонсу, но это был, пожалуй, единственный звук, перебиваемый даже гулом его сердцебиения.              Чонсу до последнего пытался себя в этом разубедить, отвертеться от неприятной правды, но чем дальше он заходил в лес, тем сложнее это было скрыть — с каждым шагом его охватывал тихий, но поистине животный страх.              Ночь сгущалась, а кожа стыла, привыкала к холоду, и только сильные порывы заставляли ёжиться, натягивать рукава по самые кончики пальцев. Несколько раз Чонсу терял едва заметные кровавые следы и просто брёл вперёд по неизменной траектории. Он уже почти не светил себе под ноги, не вглядывался так рьяно в землю, стараясь утешиться прошлым присутствием Гониля, признаками его пребывания здесь. Все чувства и эмоции притупились, стали в разы тусклее.              Ему начало становиться хуже: слабую голову теперь периодически разрывали пульсации боли вместе с головокружением и, возможно, удар виском о стекло обошёлся не так легко, как хотелось думать. Чонсу чувствовал, как неприятное ощущение зарождалось в его животе то ли от голода, то ли от нервов, и комок тошноты уже подступал к горлу кислинкой на кончике языка. Он больше не думал и не злился — просто бездумно брёл, надеясь встретить хоть кого-то, прийти хоть куда-то. Слабо-слабо на краю сознания голосок разума просил его вернуться обратно к машине, но сама мысль о том, чтобы развернуться и потащиться назад, проделывая точно такой же путь, казалась невыносимо тяжёлой.              Гониль... Где-то там впереди должен был быть он...              Хлюп.              Ступор Чонсу заставил пошатнуться и рухнуть звук хлюпанья чего-то под его левой подошвой. Он поморщился, ожидая, что наступил в какую-то грязь или лужу, но стоило посветить фонариком под ноги, как дыхание сбилось. Он отчётливо ощутил — сердце его облилось холодом, липко сковывающим всё тело. Чонсу и вправду встал в нечто маркое, потому что подошва его теперь оставляла отпечатки на дорожке палой листвы и длилось это уже давно. Он обернулся назад, выхватывая, кругом света следы, тянущие вереницей, нога в ногу прямо за ним, будто бы Чонсу был здесь не один. Будто бы какая-то неуловимая фигура находилась позади — всегда в сгустившемся мраке за его спиной, там, где ему никогда было не углядеть.              Вереница этих следов была красная — кровавая, — а под самим Чонсу расползалась ещё свежая лужица, только-только начавшая сворачиваться.              Страх с новой силой нахлынул на него, отзываясь тревожнее, глубже. Даже притуплённое дискомфортом, голодом, холодом и слабостью тело будто ощетинилось: мышцы замерли и напряглись, сердце стало ухать глуше, дыхание сбилось. Его очень волновал один вопрос:              Почему. Крови. Стало. Больше?              Они сбили человека, Гониль пошёл за раненым, и вот теперь Чонсу незнамо сколько времени направлялся вслед за ними, но никак не мог выйти ни к одной живой душе. Они не могли уйти далеко, никак нет... Однако... Чья кровь это была тогда, и где теперь находился Гониль?              Чонсу глубоко выдохнул и попытался скинуть с себя дурман ночи. Возвращаться назад было бессмысленно и долго, потому он вновь двинулся вперёд, и спустя длительное время что-то действительно начало меняться — крови стало ещё больше. Капли, жирные, налитые металлом, бухнущие на листьях, тянущиеся ручейки, смятые осенние травы... Лужи крови ширились, будто раны на теле человека расползались и становились лишь больше, пока тропа не привела его к кустам.              Чонсу замер и насторожился. В голову его внезапно пришла мысль: он уже какое-то время не наблюдал признаков присутствия Гониля. Никаких размазанных пятен, следов поверх капель, все обломанные ветви и примятый покров земли принадлежали кому-то одному — человеку, истекающему кровью....              Что-то чавкало, там, за кустами. Чонсу не сразу это понял, испуганный, встревоженный своим неожданным открытием, но стоило лишь позволить тишине вновь окутать его, как звук — совершенно несвойственный этой местности, новый, — проник в его сознание и затёк в уши.              Звук был неприятный, влажный, склизкий. От него позывы тошноты стали сильнее, и всё естество кричало убираться отсюда, ни в коем случае не смотреть — что же именно скрывалось за преградой впереди. Мысль эта пугало, но Чонсу вдруг показалось, что чтобы там не было, но              оно              ело.              Это мог быть ночной хищник, лакомившейся своей добычей — Чонсу забрёл в такие густые заросли леса и был слишком далёк от цивилизации. Такое предположение казалось разумным, но сердце внутри подсказывало, что всё было не так просто.              Опасно, опасно, опасно — сигнализировали все чувства внутри, но Чонсу, сглотнув, коснулся острых голых ветвей и заглянул за них, дрожащей рукой ведя дорожку света. Короткие ногти скребли о холодный корпус фонарика, пальцы немели от ветра, а сердце в груди — оно просто не билось.              Неровный свет сначала выхватывал только гнилые, скорченные листья и какие-то секунды прощупывал округу, пытаясь найти источник звуков, пока на фоне грязного багрянца не появилось что-то ещё. Чонсу охнул, а после, испугавшись, плотнее сомкнул пересохшие губы. Белая гладкая кожа — она горела на фоне тьмы. Чонсу не мог понять, что именно это было, пока не двинул фонарём дальше, напряжённо вглядываясь.              Белая кожа извивалась, длилась... Вдруг что-то отблеском сверкнуло в самые глаза. Пальцы. Это была человеческая рука.              В животе всё скрутилось от ужаса. Чонсу не мог пошевелиться и тупо смотрел на эту, кисть, застыв.              Чавканье всё продолжалось.              Внезапно рука дёрнулась. Ещё раз и ещё, словно в конвульсиях, тревожимая грубой силой. Затем раздался страшный звук — рваный, разъединяющий плоть от плоти, — и кровь брызнула на бледное неживое запястье.              Чонсу, вздрогнув, отпрянул, поражённый увиденным, ветошь затрещала под его ногами, а из нутра почти вырвался крик. Он плотно прижал ладонь ко рту, но шум уже наполнил лес вокруг, и чавканье смолкло. Какое-то шевеление почти задело плечо Чонсу, и он налетел на дерево, фонарик выпал из его рук, заплясав полосками света где-то в отдалении.              Тьма — она наполнила всю округу вместе с затаившимся молчание, и дикий ужас проник в каждую клеточку тела. Чонсу не знал слов молитвы и никогда не был ярым верующим, но сейчас он шептал все слова, которые только знал, лишь бы не отдавать душу Богу в эти минуты в лесу.              Где угодно, но только не в таком глухом месте и такой страшной смертью...              Вопль всё же сорвался с его губ, когда прикосновение обожгло кожу запястья. Раздался вздох, и в темноте сверкнул чей-то взгляд. Чонсу ахнул, но тут же расслабился, ощущая до сих пор бешено колотящее в груди сердце.              Гониль стоял перед ним с обеспокоенным выражением лица, которое едва угадывалось в сумрачной темноте.              — Где ты был? — Чонсу запнулся и облизал губы. Куча вопросов роилось в его голове, а голос едва ли звучал громче шёпота, но почему-то сейчас страх вдруг отступил.              Он больше не был один.              Гониль ничего не ответил и только прижал палец к губам. Его опасливый взгляд в сторону кустов стал безмолвным ответом, и Чонсу понятливо кивнул. Тепло живой руки обвило его запястье и потянуло прочь отсюда к свету фонарика.              Лес вдруг ожил: листва захрустела под ногами и ветер начал завывать меж крон оголённых деревьев. Гониль поднял фонарик и, освещая им дорогу, повёл Чонсу обратно, не отпуская его руку не на секунду. Ладонь его была прохладной, но находясь в такой месте, странно было не продрогнуть до костей. Постепенно сердце замедляло свой ритм, страх отступал, и всё стало превращаться в одну из тех историй, которую потом будешь травить друзьям ради удивлённых вздохов.              Когда они отошли достаточно далеко от тех кустов, Чонсу наконец решился спросить:              — А тот человек, которого мы сбили... Что с ним? — этот вопрос его мучал и грыз уже очень давно, словно назойливый червяк, копошащийся в сердце.              Гониль хмыкнул:              — Ему уже ничем не помочь. Повезло, что мы сами остались целы: в этой местности слишком много диких хищников, нас запросто могли разорвать, — он покачал головой. Свет фонариках в его руках дрожал, иногда скользя по деревьям сбоку — те в свою очередь отбрасывали длинные тени, уходящие на метры вглубь, и Чонсу почему-то становилось неуютно от этого зрелища. Он отворачивался.              Они шли молча почти всю дорогу, но теперь она не казалась такой бесконечно длинной, и Чонсу каждую минуту ожидал, что их машина вот-вот покажется впереди, замелькают отсветы аварийки между стволов деревьев. Он старался не смотреть на окончательно свернувшиеся капли крови, по которым они возвращались, не на запёкшийся багрянец на подошве его кед, но так или иначе невозможно было не заметить то, как Гониль прихрамывал на одну ногу. Очевидно, он пытался скрыть это, однако неровность походки то и дело проскальзывала в его шаге.              Чонсу грызло беспокойство:              — Ты пострадал, когда машина съехала с дороги?              — Нет, просто... — Гониль хмуро глянул на прихрамывающую ногу и, казалось, задумался. — Просто запнулся обо что-то пока шёл по лесу. Неудачно вышло.              Чонсу понятливо промычал и решил не докучать со своей тревогой. Уже совсем скоро через пару минут вдалеке забрезжило моргание аварийных огней, и они облегчённо выдохнули.              Машина ждала их в прежнем состоянии: мятый бок с правой стороны и распахнутая дверца у руля. Гониль пропустил Чонсу вперёд, чтобы тот пробрался на своё сиденье через коробку передач, а потом залез сам. Дверь захлопнулась, и облегчённый вздох сдержать не удалось. Чонсу выключил фонарик и убрал его в бардачок, когда одна странность заставила его нахмуриться.              — Гониль, — позвал он, вглядываясь в фигуру за рулём. — Как ты пошёл за тем человеком по лесу без фонарика? Единственный ведь был у меня.              Гониль бросил на него какой-то странный взгляд, прежде чем достать из кармана джинсов ключи — Чонсу заметил, что они были испачканы в земле:              — Надо было действовать быстро, и я торопился. Хотел успеть, но... — он замолк и принялся заводить машину. Чонсу выдохнул и обнял себя, вновь обратив взор в сторону трассы, которая проглядывалась меж деревьев. Адреналин спал, и на тело накатила неожиданная слабость, усталость, снова пробрал озноб.              Он уже не верил, что им вообще удастся выбраться из этого леса, но спустя пару неудачных попыток и тихих чертыханий Гониля сквозь зубы, форд всё же завёлся. Натужно тарахтя, двигатель начал медленно прогреваться, и они сдвинулись с места. Машина, подскакивая на ухабах, смогла выкатить обратно на трассу, и несмотря на вмятины и повреждения, оставалась на ходу.              Чонсу в конце расслабился и обмяк на сидение. Воздух в салоне начал теплеть, а все страхи и невзгоды они оставляли всё дальше позади, отдаляясь от этого треклятого места. Чонсу перевёл взгляд на спокойную и уверенную фигуру Гониля за рулем, потянулся и коснулся его левой, свободной руки. Они переплели пальцы.              Всё было хорошо, всё было как прежде, и ему искренне хотелось расплакаться от переполнявшего тело облегчения, но что-то на самом краю разума казалось не так.              Чонсу мял это необъяснимое ощущение в мыслях, лениво катал его в пустоте подкорки и меж тем рассеянно оглаживал пальцы Гониля, пропускал меж своих. А потом вдруг понял — именно в этом ощущении и было что-то не так.              Его не колол холод при касаниях — Гониль никогда не снимал кольцо с левой руки, которое Чонсу преподнёс ему в качестве подарка на Рождество два года тому назад. Простое колечко из дешёвого метала с милой гравировкой изнутри.              Но теперь...              Теперь кольца не было.              Чонсу почувствовал незримое напряжение, натянувшееся вдоль всего тела, и чуть приподнялся со своего места, внимательнее вглядевшись в полумраке в лице Гониля.              — А куда мы едем? — вдруг спросил он, осознавая, что они уже пятнадцать минут двигались в неизвестном направлении, а знаки всё так же не попадались им на пути. Чонсу совсем перестал узнавать окружающую их местность.              И это кольцо...              Оно совсем не давало ему покоя.              Конечно, Гониль мог потерять его, когда пробирался сквозь лес, и это звучало правдоподобно, если бы не одно «но» —              Когда Чонсу посветил в кусты, и его ослепил отблеск, то сомнений быть не могло: на мёртвенной, пожираемой зверем руке тоже было кольцо. И сейчас, по прошествии получаса, Чонсу начинало казаться, что то кольцо, что оно...              Что оно было совсем как кольцо Гониля.              Гониль, словно читая каждую его мысль, развернулся, полностью отвлекаясь от дороги — теперь они просто неслись на высокой скорости куда-то вдаль, и ветер свистел за стёклами. Ни одного дорожного знака по-прежнему не встречалось на всём протяжении трассы.              — Ну как куда? — его голос полнился насмешкой. — Мы едем на вечеринку? В честь Хэллоуина, помнишь?              И Гониль улыбнулся, но улыбка его выглядела совсем              абсолютно              неестественной.