Я хочу выбраться из этого мира

Лаборатория была залита резким светом. Белые стены, блестящий пол, запах антисептиков — и кровь. Много крови. Лука тяжело дышал, сжимая в руках крошечного, скользкого от крови младенца. Его ладони дрожали. Женщина на столе больше не дышала. Грудная клетка не поднималась. Разрезанный живот зиял открытой раной, и кровь тонкой струйкой стекала по краю стола, капая на пол. Лука резко обернулся: — Помощь сюда! Быстро! Дверь распахнулась. Первым забежал молодой ассистент. Увидев, что лежит на столе, он побледнел, закрыл рот руками — и его тут же вырвало прямо на пороге. Лука раздражённо закатил глаза: — Операцию никогда не видел? Обычная операция… Голос его дрожал, но он старался сохранять холодный тон. Вслед за ним вбежала женщина — старший лаборант. — Лука, боже мой… — Она подскочила к нему, осторожно приняла ребёнка из его рук. — Что мне делать? — Отмой. Принеси его в мой кабинет. Я возьму обычные анализы, как с другими. Он повернулся обратно к столу, посмотрел на мёртвое тело. Сжал губы. — Её прочистить. И в отчёте напишите, что умерла от естественных родов. Никаких упоминаний о операции. Лука глубоко вдохнул, отведя взгляд. Лука закрыл дверь кабинета за спиной и тяжело выдохнул. Напротив была его личная комната — спальня, что всегда оставалась при лаборатории. Да, у него была квартира в столице, просторная, элегантная, с видом на парк. Но он бывал там редко. Здесь, в этих стерильных стенах, он чувствовал себя лучше. Чище. Настоящим. Он переоделся, быстро принял душ, смывая с рук кровь и пот, и, надев свежую одежду, вернулся в кабинет. На столе, в небольшой детской кроватке, уже лежал младенец. Мальчик. Чёрные, как смоль, волосы, бледная кожа. И когда Лука подошёл ближе, он увидел — голубые глаза, сверкающие под мягким светом лампы. Он взял у ребёнка пару проб крови, передал их ассистенту, который молча унес их на анализы. Лука же вернулся к малышу. Он взял его на руки — аккуратно, чуть неуверенно. Качал, кормил из бутылочки, даже, как ни странно, улыбался, глядя на эти необычные глаза. — Ты копия своей матери, — тихо сказал Лука, почти задумчиво. — Она тоже была очень… красивая. Он тяжело вздохнул, нахмурился, словно отмахиваясь от собственных мыслей. Прошло несколько часов. Лука укачивал младенца, мыл его, вытирал, потому что помощники, которых он позвал, в страхе отказались — всё-таки ребёнок после такой… операции. И вот, под вечер, дверь резко распахнулась. Вбежал его ассистент, Ренцо, запыхавшийся, с перепачканными бумагами. — Лука! Господин Лука, анализы… готовы… но… вам нужно взглянуть! Лука осторожно положил малыша обратно в кроватку, подошёл к столу, взял бумаги. Серые-зелёные глаза медленно пробежались по строчкам. Он остановился. — Что это? — его голос стал хриплым. — Эти показатели… Ребёнок был необычным. Он был сильнее, чище. Его кровь не поддавалась стандартным инфекциям, болезням, даже вирусным моделям. Лука почувствовал, как его сердце сжалось — не от страха, от восторга. Он обернулся, посмотрел на младенца, который тихо лежал, завернувшись в одеяло. — Объявите семье, — сухо приказал он. — Скажите, что младенец умер. Ассистент застыл. — Но, господин Лука… — Немедленно. Потом Лука вызвал по коммуникатору свою помощницу — Лею Ранфорд, рыжую, с вечно красными губами. — Лея, — сказал он тихо, когда она появилась в дверях. — Найди мне кормилицу. Она будет жить здесь, в лаборатории. Мне нужна женщина, которая сможет… ухаживать за этим ребёнком. Постоянно. Лука посмотрел на младенца снова. — Этот мальчик… он особенный. Когда младенец наконец уснул, мирно сопя в своей маленькой кроватке, Лука тихо вышел из кабинета. Он спустился вниз по длинным коридорам лаборатории — белым, пустым, с мерцающими лампами, с эхом от собственных шагов. Внизу, в просторной столовой, за большим деревянным столом сидел Август — его сводный брат, крупный, добродушный, с мягкими глазами. Перед ним дымилась тарелка супа. Увидев Луку, Август быстро отложил ложку. — Я слышал… — начал он тихо, глядя на брата. — Джули умерла. Она не выжила, да, при родах? Лука медленно опустился на стул напротив. Его лицо, обычно холодное и отстранённое, теперь было чуть омрачено. Он тяжело вздохнул, чуть нахмурив брови. — Да… я не смог её спасти. Я пытался, — его голос звучал ровно, но в глазах мелькнул еле заметный блеск, словно он пытался сыграть на камеру. Август протянул руку и мягко похлопал Луку по плечу. — В этом нет твоей вины, брат. Ты сделал всё, что мог. Лука кивнул, опустив взгляд, вздохнул ещё тяжелее. — Младенец… тоже не выжил, — тихо добавил он. Август удивлённо поднял брови. — Как? Я думал… — Он прожил всего пару часов, — Лука медленно повертел головой, изображая усталость. — А потом… умер. Его сердце не выдержало. Мы ничего не смогли сделать. Август сжал губы, грустно кивнул. — Бедный малыш… Бедная Джули… Он шумно втянул носом воздух, потом снова взялся за ложку. — Ты… ты хочешь поесть с нами? У нас сегодня жаркое… Лука мягко улыбнулся — фальшивой, дежурной улыбкой. — Нет, спасибо, Август. Я… я должен вернуться к своим делам. Он поднялся, бросив последний взгляд на брата. Август, конечно, не знал. Никто не знал. Лука сидел в своём кабинете, устало разглядывая бумаги, когда дверь тихо открылась. — Господин Лука, — голос Леи прозвучал мягко. — Я нашла кормилицу. Привести её? — Да, зови. В кабинет вошла женщина лет тридцати пяти — невысокая, с тёплым взглядом, спокойная, уверенная. Николь. Она чуть поклонилась. — Я слышала, что вам нужна помощь с младенцем. Лука улыбнулся — мягко, обманчиво. — Да. Садись, Николь, поговорим о правилах. Он поднялся, прошёлся по комнате, раскинув руки: — Ты будешь жить наверху, в комнате рядом с лабораторией. Вниз спускаться нельзя — тебе будут приносить еду. Ты будешь с младенцем почти всё время, двадцать четыре на семь. Николь кивнула: — Понимаю. Лука подошёл ближе, наклонился, смотря ей прямо в глаза. — И вот что важно. Этот ребёнок… он очень болен. Голос Луки был ровным, почти ласковым. — Чтобы сохранить его здоровье, его нельзя выносить на улицу. Никогда. Окно можешь открывать, там решётки — следи, чтобы он не выпал. Николь снова кивнула, с пониманием. — Конечно, я видела такое. У меня был опыт с тяжёлыми детьми. Лука вздохнул, убирая волосы с лица. — Каждое утро я буду приходить и брать у него немного крови для анализов. Мне нужно исследовать её, чтобы понять, как его вылечить. Это важно, Николь. Он чуть наклонился. — И самое главное… Никому. Не. Говорить. Голос стал тише, но твёрже. — Если ты кому-то расскажешь про этого ребёнка, его могут забрать. Могут отправить в другую лабораторию. А это значит — всё. Конец. Его нельзя будет спасти. Лука медленно выдохнул. — Если его вынесут на улицу, всё пропало. Ты меня понимаешь? Николь спокойно ответила: — Я понимаю, господин Лука. Я буду молчать. Я видела такое раньше. Я не выдам вашего секрета. Лука посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. — Хорошо. Тогда… иди наверх. Тебя проводят. Младенец ждёт. Когда Николь вышла, Лука снова посмотрел на бумаги, сжал губы и прошептал себе под нос: — Главное… чтобы семья не узнала. Николь вошла в комнату, держа на руках малыша. Он был тёплым, мягким, с удивительно чёрными, волнистыми волосами и алебастровой кожей. Когда она осторожно посмотрела на его личико, сердце у неё сжалось: он был необычайно красивым. — Какой же ты красавчик… — тихо прошептала она, гладя его пальчиком по щеке. — Ты совсем как ангел. Комната, в которой они теперь жили, была светлая, в белых тонах, с большим окном (за которым стояли решётки) и дверью, ведущей в небольшой душ и туалет. Николь быстро обустроилась — ей приносили еду утром, днём и вечером, всё, что нужно для ухода за ребёнком. Она не выходила никуда. Каждое утро ровно в восемь дверь открывалась, и входил Лука. Он приносил пять пустых пробирок, подходил к малышу, молча, хладнокровно, как врач. Николь сжимала губы, отворачивалась, тяжело вздыхая. — Это всё ради его спасения… ради его будущего… — пыталась она себя успокаивать. Лука брал кровь, аккуратно, но быстро. Иногда малыш плакал, иногда лишь тихо хныкал, жмурясь. Лука никогда не говорил лишнего — лишь собирал пробирки и уходил. После этого Николь утешала малыша, мыла, кормила, укачивала. Она пела ему тихие песни, гладила его по тёмным волосам, стараясь дать хоть немного тепла в этих холодных стенах. Прошло полгода. Мальчик рос крепким, любознательным, хотя и очень спокойным ребёнком. Он уже улыбался Николь, тянул к ней ручки, лепетал что-то невнятное. Николь всё больше чувствовала, что она не просто нянька. Она была для него — всем. Но в тени, за дверями, всегда оставался он. Лука. Каждое утро, с пробирками. Каждое утро, с холодными глазами. Каждое утро, с планами, о которых никто, кроме него, не знал. Лука сидел за столом в своём кабинете, листая свежие распечатки анализов. Глаза пробегали строчки, руки дрожали от волнения. — Это… это не может быть, — прошептал он. Показатели крови были невероятными. Ни одна известная болезнь не находила в ней зацепки. Иммунная система, как стальная стена. Гены — стабильные, без мутаций, словно идеальный архитектурный план. Но больше всего Луку поразило другое. Он поднял взгляд и вспомнил: когда утром он забирал кровь из вены малыша, на следующий день не оставалось даже следа от укола. Ни синячка, ни красноты, ни намёка на повреждение. Он сжал руки в кулаки, сердце бешено стучало. — Что, если… — пробормотал он, вставая. — Если… попробовать чуть больше? Немного больше? Он стоял, глядя в пустоту, потом резко кивнул сам себе. — С тяжёлыми испытаниями можно повременить. Но… лёгкие… лёгкие вполне позволительны.