Тишина

***

Кацуки делает это не чтобы придушить, а из необходимости быть ближе, доходящей порой до исступления. Как вампиры тянутся к бьющейся под тонкой кожей артерии, Кацуки постоянно держит ладонь на горле Изуку, чтобы все вибрации его голоса отдавались в подушечки пальцев и растекались по телу теплой волной удовлетворения. Так ему кажется, что он снова слышит. Изуку не знал, что у него есть кинк на асфиксию, но видимо, все, что делает с ним Кацуки, становится кинком. Друзья не привыкают сразу, а кто-то не привыкает вообще. Интимность этого жеста почти мучительна. Только свободный от предрассудков Шото воспринимает это как норму наравне с похлопыванием по плечу. Остальные прячут шалые улыбки и горящие взгляды. Эх, знали бы они, как дороги теперь его стоны.

***

Тактильность Кацуки развивалась постепенно, но только после полной глухоты прикосновения стали ему необходимы, как воздух. Изуку думал, что пройдет время, он адаптируется к новому миру и перестанет нуждаться в заземлении. Но получилось так, что привычки утвердились на постоянной основе, и никто теперь не желает от них отказываться. Изуку и сам стал тише. И честнее. Удивительно, сколько хорошего могут дать обстоятельства, на первый взгляд трагически несправедливые. Тишина словно сорвала плотный занавес, о существовании которого Изуку не подозревал. Кацуки боялся, что она сделает его зависимым, но она лишь поспособствовала взаимному сближению и окончательно замкнула их мир друг на друге. Куда ты, туда и я.

***

Кацуки смотрит на Изуку во все глаза. Поводит бедрами с медленной силой, еще и еще, наращивая не темп, а глубину и амплитуду. Мгновение, когда зрачки Изуку растекаются до радужки, — Кацуки не может его упустить, не теперь, когда лишился целого мира. В нем, в этом миге, все, в нем чистая, неприкрытая жажда, которую они не могут обнажить ни перед кем другим. В глазах мутнеет, и мир за пределами комнаты перестает существовать. Кацуки сжимает горло Изуку сильнее, знает, что с недавних пор ему это нравится. И вытаскивает пальцы из-под его языка. Изуку уже податлив, как прогретый пластилин. Из-за эффекта нитроглицерина у него немного ослабла эрекция, зато он такой мягкий, что член свободно скользит, не доставляя никому неудобств. С этим лучше не перебарщивать, иначе Изуку отключится, но они уже умеют быть друг с другом так, чтобы каждый раз теряться, кажется, безвозвратно, и все равно восставать по первому зову. Кацуки коротко целует Изуку в губы, мокрые от натекшей в истоме слюны, отстраняется, чтобы упереться рукой в матрас, и начинает наращивать темп и силу толчков. Изуку закрывает глаза, но шевелит непослушными губами: «dai-su-ki». При этом в пальцы не отдается ни единой вибрации голоса. Изуку и раньше не был громким, собственные протяжные стоны скорее доставляли ему дискомфорт, и Кацуки попросил его не кривляться, даже если ему это нравилось. Со временем он научился сходить с ума от тишины дыхания, замершего на ослабевших губах, больше, чем мог представить. Но признания. Это Изуку продолжает делать для него даже сейчас. Кацуки в благодарность ложится грудью на его грудь, толкаясь коротко, но глубоко. Член Изуку зажат между ними, снова твердый. Свои стоны Кацуки не контролирует, хоть и не слышит их. Изуку, не стесняясь своей жадности, сжимает его волосы на затылке в кулак, тянет к себе — и Кацуки послушно гудит и рычит ему в ухо, чувствуя всей кожей, как это посылает по телу Изуку волну тугого, удушающего удовольствия. Дрожь его дыхания оседает на шее горячим, влажным пятном. Кацуки, весь обратившись в осязание, прижимается к Изуку плотнее, пока не чувствует, что они спаяны в одно — и кончает сразу и долго, пока под ним содрогается, выгибаясь, в оргазме Изуку. Усталость потихоньку вытесняет посткоитальный туман, прохладный воздух ложится на мокрую от пота спину. Изуку не отпускает Кацуки, пока он не успокоится, потому что знает, как ему это нужно, особенно сейчас. Сердце колотится твердо и мерно. И сердце Изуку бьется в унисон.

***

Тишина не стала внезапной, сгущалась, но еще не была обыденностью. У Изуку было время выучить язык жестов, Кацуки готовился жить по-новому. Однажды Кацуки не встал утром, чтобы приготовить завтрак, а Изуку продолжал сверлить взглядом потолок, уже почему-то зная, что произошло. Кацуки тронул его плечо. «Я не слышу», — показал он на языке жестов. И улыбнулся. Изуку улыбнулся в ответ, и в этом почти не было тоски. Стало легче. Стало свободнее. И вместе с тем все осталось, как прежде.

***