Смерть неизбежна

Нимб из крови и лавра опоясывает окропленную грудь. Стискивая рëбра, он впивается в кожу, оставляет шрамы, что своей кривизной могли бы когда-нибудь напомнить Фёдору об этой ночи. Но они не смогут. Никто не сможет. Издали слышатся тихие рыдания, но Фёдор знает — они лишь мираж. Горящие души не смогут сопровождать его вечно, но они с каждой секундой возводят в степень площадь аллергической реакции на локтях. Холодный расчёт не тушит их пылающие крики, терновый венец лишь сильнее давит на виски. Чувство сожаления атрофировано слишком давно, так что сейчас это — лишь слегка раздражающий фон. Он отвлекает от главного. Отвлекает от сути. Пальцы сжимают чужое горло — из потрескавшихся от усмешки губ исходит хрип. Он, сквозь краткое расстояние, достигает и губ Достоевского. Этот мир так жесток, раз приходится разрушать их кроткую идиллию. Как ни пожелай, эта горькая нега окончится. И Фёдор вновь останется в месте, где есть лишь серый пепел от когда-то яркого чувства презрения. Кажется, ещё совсем недавно оно горело так, что ослепляло человека внутри. Время идëт, кровь на руках так и не сохнет. Каждый раз слёзы стекают по лицу все реже, а потом и совсем перестают. Остаётся лишь грязь под ногтями — её никогда не убрать. И избавляться от неё ради невозможного ощущения чистоты — пустые телодвижения. Время — иллюзия. Оно никогда не даст вызволиться. Освободиться от скверны. Фёдор верит, что Бог воздаст ему за все то, что он делал. Он идëт к великой цели, замаливая грехи бессонными ночами. Но как бы он не молился, безвольный ропот где-то в глубине продолжает шептать о смерти. За всю жизнь этот шëпот утих только раз. Когда Фёдор встретил его. Смертного, равного бессмертию. Тогда в момент вокруг воцарилась тишина. Фёдор было подумал, что глух, но он слышал биение застуженного сердца в клетке груди. По позвонкам пробежался взгляд его прищуренных карих глаз. И они, будто икона Богородицы, осматривали его на грех. Признав Фëдора виновным, Осаму приговорил себя к смерти от его же рук. Секунда стыда, который ощутил Фёдор, стала столь невыносима в моменте, что он чуть не разодрал свои же запястья. Никто не мог заставить его усомниться. Но Дазай посмел. Стыд перетëк в сокрытие, сокрытие в интерес, а интерес — во влечение. Абсурдное, абсолютно корыстное, безбожное, презренное. Каждый вздрог означал чьë-то из них присутствие рядом. И это противило. Мысли сгорали, будто огарок свечи, горло сохло, а пред глазами всплывали круги. Догнивая изнутри, Фёдор понимал, что вечность стала бестелесной — конец подкрался сзади и обхватил костлявой рукой его шею. И всë из-за Осаму. Из-за грешника, что распоряжается своей смертностью, словно он — сам Господь. Каждое невесомое касание, каждое слово, произнесëнное горячим шëпотом — всë подавлялось, стекая комом слюны. Сальные волосы растрепаны вновь, пальцы неуловимо дрожали при абсолютно спокойном разговоре с ним. Будто не говоришь — будто стихи слагаешь на родном языке: каждый по строчке. Разум отключается, туман покрывает бдительность. Отчуждение спадает оковами с запястий. И оба сливались друг в друге до конца, до ручки. Перетекая из темы в тему, сплетались нити кукол, сплетались руки, взгляды, жилы. Кровь из артерии одного перетекала в вену другого. Высшее единение. Настолько желанное, что трескался план. Чего никак нельзя было допустить. И сейчас, обращаясь к Господу, Фёдор думает, что совершит последний грех. Он не успеет раскаяться, поэтому знает, что его несуществующая душа попадëт в ад, несмотря на все его заслуги перед светом. И это не кажется жутким или пугающим. Это лишь убийство. Убийство человека, из-за которого в извилинах мозга проросли цветы, что непростительно. Превратно. Отчаянно. Неизбежно. — Ты всё ещё колеблешься? Дазай прижимает курок к виску вплотную. Уставшая улыбка могла бы сгладить ситуацию, но лишь ещё больше гнетëт. Холодная дрожь заставляет руку сжать оружие сильнее, а взгляд вперить в предвкушение перед собой. — Вперёд, любимый. Жизнь так и так нереальна, — слова Осаму вскрывают горло лезвием серпа. Одной рукой приставив курок, Фёдор ладонью второй проводит от шеи к щеке смертного. Воля давится, захлëбывается при виде его. При виде вымученных приподнятых уголков губ. Его облик — облик мученика. Святого. Фёдор было открыл уста, чтобы проститься, но его перебил шëпот: — Не нужно лишних слов, прошу. Осаму прикасается к губам противного. Раздаëтся грохот, заложивший уши. Оборвавший сухожильные нити сердца. Фёдор не видит, как падает труп. Он смотрит вперёд. Вдали виднеется свет, и Фёдор думает, что он всю жизнь провёл в тоннеле. — Ты прав, любимый. Скорбь ощущается холодным металлом под нижней челюстью. — Жизнь нереальна. Веки опускают Фёдора в вечную темноту. Последняя мысль пред выстрелом остаётся неозвученной. "Смерть неизбежна."