После Солнца

      Раненый пришел в себя к вечеру следующего дня, когда Юнги в очередной раз менял повязку.       — Спасибо, — прохрипел он, пытаясь сесть. — Юнги-щи… Вы спасли меня. Меня зовут Хансу. Чхве Хансу.       Юнги не ответил сразу. Лишь слегка нажал ладонью на плечо, заставляя лечь обратно.       — Отдыхай, — сказал Юнги, его голос был сухим. — Ты потерял много крови. Заражение отступило, но ты еще не готов ходить.       Он привычным движением проверил пульс, приложил руку ко лбу. Пальцы его дрожали — едва заметно, но Намджун заметил. Заметил, как Юнги сжимал челюсть, когда осматривал свежие швы при перевязке, как бегали зрачки, словно он мысленно просчитывал все возможные осложнения.       Хансу замотал головой. В глазах мелькнуло осмысленное отчаяние, пробившееся сквозь мутную пелену боли.       — Где я?       — Внизу, под старым магазином. Мы нашли тебя здесь.       Хансу неровно вдохнул, будто воздух обжёг лёгкие.       — Моя мать. Моя сестра… Они в Пучхоне. В пригороде…       — Ты еще не готов ходить. Мышцы не срослись. Заражение может вернуться в любой момент. Тебе нужен покой. Неделя, как минимум.       — Недели у меня нет! — голос Хансу сорвался на крик, эхом отозвавшись в каменном мешке. Он тут же сжался, испуганный собственной вспышкой. — Если они живы... я должен знать. Если нет... — Он не договорил, просто смотрел на Юнги с такой бездной отчаяния, что у того сжалось сердце, а в горле встал ком.       Юнги посмотрел на Намджуна. Инженер, который всё это время молчал, кивнул. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось понимание. Логика уступила место эмоции, которую невозможно было игнорировать — той самой, что заставляет человека идти наперекор здравому смыслу, когда на кону самое дорогое.       — Он прав, — сказал Намджун. — Его желание сильнее логики.       — Хорошо. Вот, — Юнги дал ему полбутылки воды, пару бинтов и несколько таблеток обезболивающего. Руки его чуть дрожали, когда он передавал вещи. — Принимай их каждые восемь часов. Иди медленно. И если рана начнет... гореть — не геройствуй. Дай себе время отдохнуть.       Хансу лишь кивнул и поднялся. Шатаясь, но с упрямством, которое невозможно сбить, он медленно пошел в сторону выхода, почти не наступая на травмированную ногу.       У выхода он обернулся. Его лицо было искажено гримасой боли и надежды.       — Если выживу... найду вас. Обещаю.       Он заковылял в сторону пригородов, медленно, как призрак, растворяясь в мареве разрушенного города.       Юнги долго смотрел ему вслед. Молчал. Его спина была напряжена.       — Он не вернется, — тихо сказал Намджун, опуская руку ему на плечо. Прикосновение было осторожным, словно он боялся разрушить хрупкое равновесие, удерживающее Юнги на краю отчаяния.       — Я знаю, — так же тихо ответил Юнги, не оборачиваясь. Он знал. Но знание не отменяло тяжести в груди, чувства, что он только что отпустил человека на верную смерть.       Утром следующего дня они решили идти к старой радиостанции, что располагалась в районе Насман и носила такое же название. Воздух был пропитан пылью и запахом гари — будто сам мир медленно тлел, не в силах окончательно сгореть.       Улица, когда-то шумная, теперь напоминала кладбище машин. «Хёндай» врезался в витрину «Старбакса», капот смят, стёкла рассыпались по асфальту сверкающей крошкой.       Рядом лежала перевёрнутая «Киа», её дверь сиротливо болталась на одной петле. Между ними, в луже крови, уже почерневшей от времени — тело женщины в деловом костюме. Ветер шевелил её волосы, будто пытался вдохнуть жизнь в мертвое тело.       Намджун шел первым, с рюкзаком и самодельным арбалетом из пружин и алюминиевых труб. Юнги — за ним, неся сумку с остатками медикаментов. Оба молчали.       На одном из перекрестков они заметили толпу. Человек двадцать. Кто-то рылся в мусоре, кто-то просто сидел, обхватив колени. Мужчина в костюме судорожно кричал срывающимся голосом в безжизненный телефон:       — Алло? Алло, блядь!       Рядом — девочка лет пятнадцати, плакала, уткнувшись в колени. Её плечи вздрагивали, а слёзы оставляли грязные разводы на лице.       — Не смотри, — Намджун толкнул Юнги в бок, голос его прозвучал резче, чем нужно. — Идём.       Они свернули в переулок, где только ветер гнал мусор по асфальту. Пустые бутылки, пакеты, чья‑то детская игрушка — плюшевый медведь с надорванной лапой. Юнги нагнулся, поднял его. Пальцы сжали грязную шерсть, нащупали рваную дыру, из которой торчал клочок синтепона. Он аккуратно провёл ладонью по голове игрушечного медведя, будто пытаясь стереть следы разрушения. Грустно улыбнулся и посадил его на капот разбитой машины, словно отдавая дань забытому детству.       — Ты в порядке? — спросил Намджун, обернувшись.       — Нет.       Они шли дальше. Мимо разрушенного супермаркета. Двери выбиты, внутри — пустота, будто здание выдохнуло всё живое и теперь стояло, как мёртвый исполин. Полки перевёрнуты, разбросанные консервы и упаковки валялись вперемешку с битым стеклом. Кто‑то уже успел опустошить все прилавки. На полу виднелись свежие следы крови.       — Мародёры, — Намджун прищурился, его пальцы невольно сжались на рукояти арбалета. — Или просто отчаявшиеся люди.       — Или и то, и другое, — тихо добавил Юнги.       Дорога до Намсана заняла три часа. Подъём был крутой, ноги горели, мышцы ныли от напряжения. Пот стекал по вискам, оставляя солёные дорожки. По пути — ещё машины. Одна сгорела дотла, запах бензина и расплавленного пластика резал глаза. Рядом — труп. Мужчина в форме охраны, лицо обуглено. Юнги прошёл мимо, не глядя. Намджун — тоже. Они быстро научились не смотреть.       Радиостанция стояла на вершине. Здание 70-х — бетон, облупившаяся краска, покосившиеся антенны. Вход завален мусором, но дверь приоткрыта, будто кто‑то недавно вошёл или, наоборот, в панике выбежал. Внутри царил хаос — пыль висела в воздухе, старые карты на стенах, потрёпанные и выцветшие, будто хроники забытой эпохи.       Намджун сразу принялся разбирать оборудование — осторожно, почти благоговейно, как будто трогал что-то живое.       — Здесь есть старый передатчик, — тихо сказал он. — Ламповый.       Юнги кивнул.       — Это хорошо?       — Это значит, что его не сожгло ЭМИ.       Намджун работал несколько часов, его пальцы, покрытые ссадинами и царапинами, с точностью хирурга летали между транзисторами, конденсаторами и паутиной проводов. Он отключил все цифровые блоки, сосредоточившись на аналоговом сердце станции — огромном, ламповом передатчике, который можно было запитать от ручного генератора.       Юнги молча крутил ручку, пот стекал по его вискам, мышцы горели от монотонного усилия.       Сначала был только шипение. Потом — обрывки голосов, тонувших в эфирном море помех.       «...повторяю, все ядерные силы приведены в боевую готовность... Штаб Тихоокеанского... пилаг...»       Голос пропал, сменился другим, истеричным, но на азиатском языке.       «...Китай объявил о блокаде Тайваня... США ответили ударом по базам в Окинаве... Сообщают о тысячах...»       Потом третий, холодный и официальный:       «...КНДР в ответ на агрессию запустила ракету в сторону...» — резкий визг заглушил конец фразы.       Намджун застыл, уставившись на радиоприёмник, будто не веря. Его пальцы судорожно сжали провод, тот хрустнул, лопнув в руке.       — Нет... нет, нет... — он сжал кулаки. — Они думают, что это была атака!       Юнги нахмурился:       — Что?       — Вспышка. Это же была солнечная буря! — голос дрожал, срываясь на шёпот. — А они решили, что кто-то ударил первым.       Он сжал голову руками. Логика, его верный слуга, предала его, обернувшись абсурдом. Весь этот хаос, все смерти — не конец, а лишь прелюдия. Люди добивали свой мир сами.       — Они запускают ракеты… из-за ошибки.       Юнги подошёл ближе.       — Мы ничего не можем сделать?       — Мы…       Намджун не успел договорить.       Земля дрогнула. Стены радиостанции затряслись.       — В подвал! Быстро! — закричал Намджун, хватая Юнги за воротник.       Они бросились в узкий люк, ведущий в технический подвал, тесно прижимаясь друг к другу. Намджун прикрыл Юнги своим телом — инстинкт, который не имел отношения к логике, только к чему‑то древнему, животному, что не поддаётся объяснению.       Оглушающий гул. Давление, будто мир сжался в одну точку. Пыль. Тьма. Вкус металла во рту.       Юнги задыхался, чувствуя, как дрожит под ладонями земля. Каждый удар сердца отдавался в ушах, смешиваясь с далёкими раскатами, будто сама планета стонала от боли.       — Это... конец?..       Намджун сжал его плечо до боли. Его дыхание было сбито. Он чувствовал, как сердце Юнги колотится прямо под его грудью.       Все что он сейчас мог — просто держать его и прикрывать своим телом, пока снаружи рушился мир.       Спустя минут пятнадцать грохот стих, сменившись звенящей, оглушительной тишиной. Пыль медленно оседала в луче фонаря, превращая воздух в молочную муть. Прошло еще пятнадцать минут. Но новых взрывов не последовало.       — Жди здесь, — голос Намджуна был хриплым от пыли. — Я поднимусь. Нужно кое-что взять.       — Нет.       Юнги уже встал.       — Я пойду с тобой.       Намджун обернулся, луч фонаря выхватил лицо Юнги — бледное, с резкими тенями под глазами, но решительное. Он хотел возразить, привести логичный довод, но увидел что-то в его глазах, что заставило замолчать. Не упрямство. Не страх. Солидарность — тихая и непреклонная. Он коротко кивнул.       — Ладно. Но всё делаем быстро. Нам нужны фонарики, батарейки, банка, фольга, бумага и провода.       — Зачем?       — Объясню, когда соберу. Сейчас важна каждая минута.       Они рванули наверх, в разрушенный зал станции. Стекло хрустело под ногами. Они рылись в шкафах, сметали все нужное в сумку Намджуна: банка из-под кофе, фольга — от старых антенн, провода — от разбитого приёмника. Минут десять лихорадочных поисков — и они снова в подвале, дыша как загнанные звери.       Намджун не терял ни секунды. Он взял банку из-под кофе, обернул ее фольгой, прикрепил к одному концу оголенный провод, к другому — кусок бумаги, слегка обожжённый на свече. Движения были чёткими, почти механическими, будто он уже собирал это сотни раз.       — Что ты делаешь? — Юнги наблюдал, не вмешиваясь. В его голосе звучала не просто любознательность — тревога, спрятанная за вопросом.       — Детектор. Примитивный. Он определит наличие радиации.       — Он покажет дозу?       — Нет. Только то, насколько там плохо. Если радиация есть — листочки бумаги внутри отойдут друг от друга. Чем сильнее — тем дальше.       Юнги усмехнулся, но в улыбке не было ни капли веселья.       — Утешительно.       — Лучше знать, чем умирать вслепую.       Он поднёс устройство к стене.       Бумага едва заметно дрогнула.       — Не смертельно, — сказал он. В голосе не прозвучало облегчения — лишь усталая констатация факта.       Они оставались в подвале еще один день. Голод стал острым, ощутимым — каждый вдох отдавался спазмом в пустом желудке. Воды оставалось полбутылки. Они должны были двигаться. Оставаться означало медленную смерть — не от взрывов, а от бездействия, от осознания, что время уходит, а они всё ещё здесь.       Намджун поднёс детектор к щели в двери — бумага едва шевельнулась.       — Не смертельно, — выдохнул он. В его голосе не было радости, только тяжкая усталость. — Но дышать этим нельзя подолгу.       На поверхности мир стал другим. Воздух был густым, мутным, видимость — не больше пятидесяти метров; далёкие очертания зданий растворялись в сером мареве, словно мир стирался ластиком. Мелкая пыль оседала на коже, забивалась в горло, вызывая сухой, надрывный кашель.       Они нашли вход в метро. Ступени вели вниз, в полумрак, где пахло сыростью. Станция была полузатопленной, внизу плескалась темная, маслянистая вода, но часть платформы уцелела.       Подземная станция оказалась убежищем для десятков людей. Они сидели вдоль стен, прятались в киосках, спали на лавках, свернувшись, как звери в норах. Вентиляция не работала; густой воздух, смешанный с пылью и запахом немытых тел, был невыносим. Долго оставаться там было нельзя — лёгкие уже горели, а в горле першило от смрада.       — Смотри, — прошептал Юнги, указывая взглядом на сцену на платформе. Группа людей, в основном старики и подростки, стояла, склонив головы. У них не было еды, но они держали в руках обломки электроники — разбитые телефоны, платы, провода. Поклонение. Один из стариков бормотал, раскачиваясь в такт невидимому ритму:       — Суд Божий… Очищение огнём. Это было предначертано. — Культ, — сплюнул Намджун, сжимая кулаки. В его словах не было злости, лишь горькое разочарование. — Страх лишает разума, превращая людей в идиотов.       Они прошли дальше, двигаясь по туннелям метро, где эхо шагов смешивалось с отдалёнными стонами и шёпотом. Наконец нашли заброшенный технический отсек — тесный, грязный, но хотя бы без посторонних. Измождённые, грязные и голодные, они опустились на холодный бетон. Намджун продолжал проверять радиацию, его пальцы дрожали, когда он подносил детектор к стенам.       На следующий день пошёл дождь.       Сначала редкие капли, оставлявшие темные пятна на асфальте. Потом чаще. Юнги протянул руку, и капля упала ему на запястье. Резкое, жгучее ощущение, будто кожу ошпарили. Он отдернул руку, с ужасом глядя на маленький красный ожог. Капли дождя шипели, оставляя на металле ржавые подтеки и растворяя пластиковые вывески.       — Чёрт, — прошептал Намджун. — Это не просто дождевая вода, в ней кислота. Пить такую воду нельзя.       Еще на несколько дней их жизнь свелась к базовым инстинктам. Они делали фильтры из угля, ткани и земли, добывали воду, конденсируя пар от дыхания на холодных стенах заброшенных подвалов. Каждый глоток был победой — крошечной, но жизненно важной.       На третий день Юнги сломался. Он сидел, обхватив колени, и его дыхание вырывалось короткими, рваными всхлипами.       — Мы не выживем, — произнёс он голосом, лишённым всяких эмоций, будто говорил не о собственной судьбе, а читал скучный отчёт. — Даже если проживем неделю... потом начнется голод. Потом болезни. А потом... потом мы сами начнем убивать друг друга за чертов кусок заплесневелого хлеба. Это лишь вопрос времени.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Намджун молчал. Долго. Так долго, что Юнги успел подумать: «Он согласен». Но потом Намджун резко встал, сделал два шага вперёд, опустился рядом на холодный бетон. Его движения были резкими, но в них не было раздражения — только упрямая решимость.       — Если мы перестанем пытаться, — он аккуратно положил руку на колено Юнги, слегка сжал пальцы, будто хотел передать через прикосновение то, чего не мог выразить словами. Взгляд его был твёрдым, почти отчаянным — он сам не верил до конца в то, что говорил, но всей душой желал, чтобы Юнги услышал и поверил. — Тогда всё действительно кончится. Не от взрыва. От равнодушия.       Юнги опустил взгляд. Его пальцы бессознательно комкали край грязной куртки. Он пытался поверить в услышанное — но слова разбивались о стену измученного сознания, рассыпались осколками сомнений. Потом закрыл глаза и прижался лбом к плечу Намджуна.       Тепло чужого тела вдруг стало якорем, за который можно было ухватиться. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже, реже.       — Я устал, — прошептал он, и в этом признании было больше боли, чем во всех предыдущих словах.       — Я тоже, — ответил Намджун тихо, почти шёпотом.