2016 год

— Нам... Мне. Мне жаль, Даня. Это не было снегом на голову в феврале, не было чем-то таким, за что он бы боролся – Квят знал, что не было никакого смысла. Окончательный, подписанный двумя подписями документ о неразглашении; его, третья, пустая графа смиренно смотрела на него. Молчала. Он тоже молчал. Поджал губы, казалось, не моргал. Хотелось откашляться, отвернуться, потому что такие эмоции – стыдно; ему что, двенадцать? Тринадцать? Не нужно было быть гением, чтобы понять, к чему все шло; о, как же много о нем говорили. За всю свою карьеру столько шепота он слышал только при принятии в Формулы Один и... Теперь. Под конец. Наконец, Даниил моргнул, сделал глубокий вдох, и подписал документ. — Это не было моим решением, я не тот, кто имеет голос в этом... Ложь. Хельмут уважал Хорнера, знал его, как свои пять пальцев; да, у Кристиана не было права последнего, решающего голоса, но его мнение имело вес. Лживость и лицемерие. — Я знаю, — прервал Даниил, оставив последнюю линию на бумаге, и подрагивающими руками сунул ручку обратно в стакан. — Не надо объяснять, я знаю. Слова вырвались слишком резко, хрипловато и сипло в то же время; Кристиан поморщился, поджал губы, и притянул к себе листок. Жалость была только из-за привязанности, которая выстроилась за несколько лет; что же, спорт никогда не был милостивым. А Даниил Квят, бывший гонщик Формулы Один, никогда не был слишком хорош для него. Его всегда было недостаточно. Конечно, он понимал, что проблема была в болиде; ни один из них, из тех, кто когда-либо в нем оказывался, не мог им управлять – руки инженеров были связаны финансово, Даниил их не винил. Руки Кристиана, в какой-то степени, тоже – почему-то Дане было проще оправдывать его, чем винить. — Ты все еще можешь приходить в паддок, — примирительно предложил Кристиан, слабо улыбнувшись и сведя брови к переносице дугой. — Когда угодно. Когда захочешь. — О, потрясающе, — нервно, почти истерично усмехнулся Даниил, поднявшись с отвратительно неудобного стула. — Обязательно воспользуюсь этой возможностью. Хорнер вздохнул, опустил плечи и отвел взгляд. Даниил вышел из его офиса молча. За жалостью к себе шла злость. Ну, по крайней мере, в привычном Дане паттерне: жалость, а после злость, которая становилась топливом, должна была открывать новые горизонты; в целом, это было привычно любому спортсмену. Это работало, потому что адреналин и норадреналин в крови, потому что ценность собственной жизни снижалась до двух процентов, пока желание выиграть, стремление к этому, повышалось до нездоровых значений. Даниил понимал, Пьер понимал, Даниэль понимал, Макс понимал. Да все вокруг, что уж скромничать – все знали, как это работает. Была бы возможность это реализовать. Даниил ничего не чувствовал, если бы его спросили, когда выходил с офиса; ничего не чувствовал, когда, выйдя из моторхоума, натянул солнцезащитные очки. Когда подошел к фанатам расписаться на фотографиях и футболках, кепках, хотя улыбался – не мог не, если честно. В чем были виноваты люди, которые его любили? "О, это даже не станет сенсацией или шоком, когда объявят", — думал Квят, когда оставлял очередную роспись. "К этому шло. Они знали. Все знали, наверное." Мысль то ли успокаивала, то ли добивала, то ли ему вообще было все равно: мир вокруг ощущался далеким и мутным, как сквозь густой туман, и он действовал на автомате. Улыбался, говорил с фанатами, фотографировался. Выученная закономерность действий. Не то чтобы у него был выбор, если честно; он не хотел, чтобы кто-то думал, что он не в порядке. А ему несложно было подыграть. И, на самом деле, все было не так плохо, как выглядело. К этому правда все шло, и Даня готовился к этому с момента, как его резко понизили в команду АльфаТаури; это было закономерно. Понятно всем, даже самому глупому – во второй раз, да. Именно эта фраза почему-то крутилась в голове сильнее всего. И не будет того официального прощания, когда гонщики уходили – с шариками, фейерверками и объятиями от других, с подарками и напоминаниями, что Даниила видели. Видели. Что его присутствие было замечено, и, пусть его вклад был совсем небольшим, он бы не остался призраком там, у офисов Редбулл. Хотя, ха! Разве призраком мог быть тот, о ком не помнили? Что же. Он все равно не любил прощания. Уйти, не оставив после себя ни наследия, ни напоминания; эту ли судьбу хотел себе маленький Данила Квят? Так ли он хотел закончить там, куда стремился все эти годы? Нет, конечно. Но у него не было права голоса. Не то чтобы у него вообще хоть на что-то были права – там, в Редбулл, когда грозный глаз Хельмута Марко следил за каждым вдохом его водителей. "Наверное, это к лучшему", — думал Даниил, подходя к отелю, сдвинув кепку поглубже на лоб. "Голова придет в норму." Постоянное давление, осуждение и ненависть оставляли свой неизгладимый след, дошедший до красного-красного шрама, Даниил не отрицал. Он просто молчал. Не в его характере было жаловаться. Но это не значит, что он ничего не чувствовал. Менеджер с его просьбы оформил билет на пораньше. Домой, а не в съемную квартиру в Австрии. Увидится с бабушкой, погостит недолго – не станет ей говорить, что в Монако его не будет. Может, даже на подольше – под Уфой в конце мая так хорошо, что никогда не хочется уезжать. Дедушку бы тоже не стоило беспокоить зазря – ну, подумаешь. Всего-то уволили. У него же вся жизнь впереди. — Так и знал, что найду тебя здесь. Квят поднял мутный взгляд на неясную фигуру. Он все еще находился глубоко в раздумьях, где-то в своей голове; слабо улыбнулся, потому что узнал его. Задержал дыхание. Даниэль притянул его ближе, обнял крепко – так, как обнимал только он, и уткнулся носом в шею. А Даня расслабиться даже не мог: обнял одной рукой, забывая дышать, прикрыл глаза; о, как же он будет по этому скучать. Как же он будет скучать по нему. Они были на большой цветочной аллее около отеля, которую Даня приметил сразу же, как они приехали – он пообещал тогда, что они были обязаны поцеловаться на скамейке, потому что это жуть как романтично: ночь, сверчки, шум города, красивый вид. — Все в норме? — отстранившись, спросил Даниэль, внимательно рассматривая его лицо. Нос снова защипало. Даниил опустил взгляд, сделал короткий, совсем небольшой шаг назад. Даниэль глубоко нахмурился и боязливо отпрянул. — Что? — голос сквозил наэлектризованным напряжением и тревогой. — Дань,— эта глупая, твердая "н", которая никак не становилась мягкой, — что? Что не так? Ты из-за гонки? Даниэль вздохнул. — Послушай, это не плохо, да? Это хорошо, это – то, с чем можно работать, и ты же знаешь, ты сам говорил, что болид неуправляем, и ты... Все слова, все, которые до того неугомонно крутились в сознании, исчезли. Испарились, как по щелчку. Но пришел ком. Он стоял в горле блоком, от которого не избавиться, не переварить, не проглотить, даже если сильно постараться; Даня шумно выдохнул, проморгался, потому что в глазах внезапно поплыло. Наверное, это было к лучшему. Да, неправильно, но к лучшему – с ним ему было лучше, они выглядели так счастливо, подходили друг к другу слишком хорошо – как пазлы. Они выглядели правильно друг с другом, Макс и Даниэль; у Квята, однако, была другая судьба. Хельмут никогда бы не разрешил им с Риккардо встречаться, точно бы уволил одного или понизил – вероятнее, Квята, ёбаный ксенофоб. Да, это было к лучшему. Даниил поднял взгляд на Даниэля и растерял остатки смелости. Он до сих пор не понимал, как один только взгляд мог передавать столько эмоций сразу – тревогу, нежность, страх, любовь, непонимание, и это восхищало. Его язык тела тоже – он был встревожен, глубоко хмурился, крепко держал его за запястье – Квят только сейчас смог почувствовать его горячую руку. О, как же он будет скучать. — Я думаю, нам нужно расстаться.