Смотри по сторонам

Это началось не сразу. Сначала я просто наблюдал. Доктор Робби всегда держался уверенно, чётко, почти холодно в нём не было лишних движений, всё подчинялось логике и делу. Он мог за несколько минут принять решение, от которого зависела жизнь пациента, и даже не дрогнуть. Кроме того случая в педиатрии… но все мы люди. И даже этот момент не делал доктора Робиновича слабым — наоборот, как будто только сильнее притягивал своей человечностью. Я смотрел на него и думал, что вот таким должен быть настоящий врач. А потом заметил, что стал смотреть дольше, чем нужно. Оправдывался перед собой, что мне просто нравится смотреть, как работает профессионал. (Очень красивый профессионал). Но с каждой новой неделей это оправдание звучало всё слабее. Я ловил себя на том, что жду, когда Робби пройдёт по коридору , что пытаюсь уловить по интонации его настроение,что делаю всё, чтобы заслужить хоть короткое «молодец, Уитакер» в конце смены.Или хотя бы малейшее прикосновение его тяжёлой руки к плечу, к шее…это было почти как молитва перед сном: успокаивающая, тёплая, дающая надежду на новый день. Но со временем этого стало мало. Хотелось быть ближе. И это пугало. Все ведь видят? Наверное, я слишком палюсь… Наверное, все давно поняли, что мне он… нравится. Я пытался убедить себя, что это просто восхищение, уважение к наставнику, но чем сильнее пытался, тем хуже получалось. Его голос, его движения, даже то, как он молча листает историю болезни сидя за компьютером — всё притягивало, как магнит. Ловил каждую мелочь, каждое слово, будто они имели особый смысл. Боже, избавь меня от этих мыслей. Голос в голове не умолкал, твердил упрямо и жёстко: Он старше. Он руководит отделением неотложной помощи. Мы на работе, глупый мальчишка. Здесь не место романтике. Здесь люди умирают, а твоя голова забита глупыми фантазиями о человеке, который годится тебе в отцы. Не стыдно тебе? И тем более ,зачем ему нужен такой, как ты ? Ты ведь просто студент, один из десятков, кто проходит через его отделение. Но стоило  доктору Робби  лишь взглянуть и голос в голове тут же замолкал. На смену приходил другой — не тот, что шептал о приличиях, а тот, что кричал всеми фибрами: «Подойди ближе» Может, я просто запутался? Слишком устал или слишком много времени провожу рядом? Может, всё это просто эмоциональная привязанность, обычная благодарность, которую я неправильно понял?  Но тогда почему стоит ему просто прикоснутся и у меня внутри всё замирает и в голове только дикий стук сердца ? Почему тон голоса , с которым он произносит моё имя, звучит так, будто только для меня?  Смотрит ли он на меня сейчас? Замечает мой взгляд? Видит Бог, я честно пытался не думать, отвлекаться, работать больше, чем нужно. Но синяки под глазами становились всё глубже, кофе перестал помогать, а мысли не отпускали. Я болен? Как мне вылечиться от этого?Думай студент медик! Ответ так и не приходил. И чем сильнее я боролся с этим, тем глубже тонул. Может по этому я зделал то что некогда бы не осмелится заделать будь я здоров.                                                     *** Смена выдалась тяжёлой с самого начала. Как всегда, впрочем. Когда они вообще были лёгкими? Пять вызовов подряд. Нервные родственники. Запах крови и антисептика, переплетённый с потом и страхом.Голоса, крики, плач , звук каталок — всё сливается в один гул, будто сама больница дышит тревогой. Робби, как обычно, спокоен. Собран. Он будто создан для этих длинных, бесконечных часов. Я же еле держусь — руки дрожат, мысли путаются, в голове звенит от усталости. Но я продолжаю работать. Потому что рядом он. Глав отделения заходит в кабинет , шаги уверенные и ровные и сердце снова сбивается с ритма.Смешно. Я ведь должен думать о пациенте, а думаю о нём. — Что тут у нас? — спрашивает Доктор Робби спокойно, просматривая человека на каталке. — Мужчина, сорок пять лет, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Госпитализирован с подозрением на острый панкреатит. Температура держится, боли уменьшаются, ферменты снижаются. Мы поставили капельницу, назначили спазмолитики и строгую диету. Робби коротко кивает, подходит ближе, заглядывает в записи. От него пахнет кофе и чем-то ещё — чистым, холодным, резким. Антисептик. Он стоит слишком близко. Чувствую тепло его плеча, и воздух сразу становится тяжелее, будто в комнате стало меньше кислорода. — Хорошо сработано, — говорит он негромко, глядя в глаза. Улыбается едва заметно, уголками губ. — Молодец, Уитакер. Простая фраза. Всего два слова. От этих слов всё внутри сводит, как будто проглотил хурму и запил молоком :терпко, противно и до тошноты. И все знают что так делать нельзя. Опускаю взгляд, делая вид, что записываю показатели в свой блокнот , хотя пальцы предательски дрожат. Он видит, я уверен.Красивый профессионал замечает всё иначе он бы не был тем, кем является.Но ничего не говорит. Профессионально. Только поворачивается, идёт к двери и добавляет: — Через двадцать минут проверь показатели снова. И не забывай про отдых. Молча киваю, но старший уже не смотрит. Дверь закрывается, и в комнате снова становится тихо. Я точно больной.                                                *** Ординаторская почти пуста. Только гул вентиляции и белый больничный свет, который давит на глаза и делает всё вокруг одинаковым — стол, шкаф, стены.Я сижу на старом диване, уставившись в пустоту. Не сплю, не думаю, просто существую. Пальцы давно онемели от усталости, запястья гудят от постоянных движений. Сколько часов без сна — уже не считаю. Глаза режет, но домой идти не хочется. Здесь тихо. Здесь он где-то ходит по отделению. Может, проверяет пациентов. Может, печатает что-то на компьютере. Просто знать, что он рядом и почему-то легче дышать.   Дверь открывается тихо, но я всё равно вздрагиваю. На пороге Тринити Сантос  — врач-ординатор первого года обучения, уверенная в себе до наглости . Она уже переодета в уличную одежду  , а на лице вечное самодовольное выражение «я всё вижу , я все знаю» . — Что, Гекльберри, — лениво протягивает она, бросая портфель на стол, — обдумываешь, как достучаться до буржуазии? Я моргаю, не сразу соображая, что она сказала. — М? Что? — Говорю, пошли домой, — отвечает Тринити, закатывая глаза, подходя ближе и кладя ладонь мне на плечо. — Ты уже как привидение. Я молчу. Не хочу говорить, не хочу шевелиться.Да и какая разница домой или здесь? Сон всё равно не приходит. Она вздыхает, чуть мягче: — Серьёзно, Деннис, ты себя угробишь такими темпами. Утром снова смена, отдохни хоть пару часов. Я киваю, не отрывая взгляда от пола.Ее начинает это злить. Она хмыкает и садится напротив. — Расскажи ему уже о своих чувствах, — произносит вдруг спокойно, почти буднично. — Я видела, как ты на него смотришь. Особенно сегодня, в кабинете с мужчиной с панкреатитом. Ей-богу, дети лучше скрывают любовь, чем ты. Мир будто на мгновение перестаёт существовать. Я застываю, не дышу. Что она только что сказала? — Что? — голос срывается. — Нет… ты… ты не так поняла. Я… — слова сбиваются, горло сжимается. — Нет, Тринити, я… не должен… он не должен этого знать! Паника накатывает мгновенно то в жар то в холод. Руки дрожат . Сантос приподнимает брови , открывает рот, чтобы что-то ответить, но не успевает. Дверь снова открывается. Доктор Робби.Конечно когда если не сейчас. Стоит в дверях, с батончиком в руках и всё тем же спокойным лицом. — Что я не должен знать? — спрашивает он ровно, чуть нахмурившись. Воздух в ординаторской будто замер. Не могу даже моргнуть. Я сейчас просто потеряю сознание хорошо что уже в больнице.Какая удача. Санчос делает шаг назад, переводит взгляд с него на меня, и по её лицу мелькает короткое: “О, чёрт.”  Она быстро хватает портфель со стола и быстрого выскальзывая из ординаторской бормоча себе под нос . Дверь закрывается. Тишина падает тяжёлым грузом. Робби даже не смотрит ей вслед — его взгляд прикован ко мне. Ни тени эмоций, ни лишнего движения. Только это спокойствие, от которого становится ещё страшнее. Пульс бьёт в виски. Сердце колотится так громко, что, кажется, вот-вот выпрыгнет наружу . Он это слышит?  Чувство… будто на ферме, когда держишь кролика и он уже всё понимает : глаза бегают , а сердце бьется с такой силой что пробьёт грудную клетку и выскочит , знает что сейчас его конец, но всё равно дёргается, надеется вырваться. Так вот — я тот кролик. Я не должен. Это неправильно. Но если не скажу — сгорю. Хотя лучше уж один раз обжечься, чем по капле сгорать изнутри? Почему он стоит прямо у двери? Как теперь отсюда выйти? — Я слушаю, — произносит он спокойно. — Что именно я не должен знать? Он не моргает. Смотрит прямо. Как будто перед ним не студент, а пациент, которому срочно нужна помощь. Приятно, конечно, что всё его внимание направлено на меня… но кто-нибудь, пожалуйста, выпустите меня из этой комнаты. — Доктор Робби… — голос дрожит, будто не мой. Колени подгибаются, руки трясутся, к горлу подступает ком. Боже, как стыдно . Я чувствую, как слова застревают внутри, и остаётся только надеяться, что он не видит, как сильно меня трясёт. Он видит. Конечно видит. Ни одно моё дрожание, ни один нервный вдох не ускользнёт от него — от человека, который читает людей по мельчайшим движениям, будто по открытой книге. Это его работа.  — Уитакер, — произносит Робби тихо, уже не так холодно. — Сядь. Я качаю головой. — Всё в порядке, доктор, я… — голос предательски срывается. — Сядь, — повторяет он чуть жёстче, но спокойно, как говорит с пациентами, которые на грани. Он делает шаг ближе, и мне кажется, что воздух становится ещё тяжелее. Нет, нельзя. Если я присяду — сдамся. Если присяду — скажу. — Я стою нормально, — выдавливаю наконец. — Просто… немного…устал… В голове крутятся слова Сантос, как сломанная пластинка: «Расскажи ему уже о своих чувствах… дети лучше скрывают любовь, чем ты…» Проклятье, зачем она это сказала? Почему именно сегодня? Почему именно сейчас? Я делаю шаг назад — и натыкаюсь на стол. Отступать больше некуда. Доктор Робби смотрит внимательно, почти мягко и в  этом взгляде нет раздражения,  только спокойствие, от которого почему-то становится ещё страшнее. — Деннис, — произносит он впервые без фамилии, — что происходит? Кладёт руки мне на плечи осторожно, будто боится спугнуть. Его ладони тёплые, уверенные, тяжелые и это только усиливает панику, прожигая на сквозь. Что происходит? Паническая атака. Вот что. Воздух вырывается из груди короткими рывками, лёгкие будто протыкают  шприцами разных розмеров . Каждое дыхание царапает изнутри. Горит горло . В ушах стоит нарастающий звон, гулкий и липкий, будто кто-то опускает меня в воду. Пол под ногами уходит, мир дрожит, теряет форму. Силуэт перед глазами двоится и где-то в глубине сознания мелькает мысль: капитан, мы теряем штурвал. Робби что-то говорит, но слова не доходят  звуки просто не доходят , будто я слушаю его через толщу воды. Всё вокруг расплывается, остаётся только он, его лицо — единственная точка в расплывшемся мире. Глаза Робби слишком близко, слишком отчётливо, и в них всё — тревога, спокойствие, непонимание. Я цепляюсь за этот взгляд, но не могу удержаться. Тону. — Деннис! — его голос становится громче, резче. — Посмотри на меня. Всё хорошо. Просто присядь, ладно? Он осторожно опускает руки и берёт меня под локти, пытаясь усадить. Но тело не слушается, и я машинально отскакиваю, отступая. Доктор Робби, ошеломлённый моей реакцией, не успевает вовремя среагировать . Внезапно ноги подкашиваются, и я падаю, не ощущая удара, словно кто-то выключил связь между мозгом и телом. Пальцы дрожат, будто в комнате минус сорок . Грудную клетку сжимает стальной обруч, не дающий вдохнуть. Я понимаю, что это паника, знаю, что это не смерть, но разум и тело уже не связаны. Сердце бьётся где-то в горле, с каждой секундой быстрее, и кажется, что воздух закончился навсегда. Лёгкие просто забыли, как дышать. Всё внутри кричит: спасайся, беги, не смотри. Но бежать некуда. Сквозь гул и звон я чувствую прикосновение к лицу. Ладони доктора Робби . Я ощущаю каждое движение его пальцев, как будто они читают меня насквозь. Пахнут антисептиком . — Деннис, посмотри на меня, — тихо, но настойчиво говорит он. — Дыши. Слышишь? Вдох… и медленно выдох. Не отходит. Одна ладонь скользит на затылок, другая спускается  на лопатку , поддерживая меня, не давая провалиться полностью. Тепло, уверен, что в нормальной ситуации мне никогда не было бы это доступно. — Всё хорошо. Смотри на меня, — повторяет он спокойно, почти шёпотом. — Всё в порядке. Я понимаю, что залипаю на его руках, на голосе, на том, как он смотрит на меня. И не понятно то ли и за запаха антисептика толи из-за успокаивающих слов но воздух возвращается рывками, обжигая горло, начинаю дышать. Один вдох. Потом ещё. Мир всё ещё качается, но уже не тонет. — Вот так. Хорошо, — голос Робби мягче, теплее. — Молодец, Деннис. Где-то на краю сознания я замечаю, что его рука всё ещё на моём плече. Он не убирает её, пока я не начинаю дышать ровнее. Только теперь понимаю, что дрожу. Мелко, почти незаметно, но он это видит. — Всё закончилось, — тихо говорит он, не повышая голоса, словно ставя точку. Я киваю, не поднимая взгляда. Горло болит, дыхание всё ещё сбивается. — Извините… — выдыхаю, едва слышно. — Я не хоте… — Эй, — перебивает он мягко. — Ничего страшного. Слышишь? Совсем ничего. Он замолкает на мгновение, словно подбирает слова, потом тихо добавляет: — У всех бывают моменты, когда кажется, что не справишься, ты сам это прекрасно знаешь. Робби смотрит в пол, и в его взгляде мелькает что-то личное, будто он сам себе повторяет эти слова. Вспоминается тот случай в педиатрии… Но на этот раз не знаю, как реагировать.Мозг не работает из-за болезни. Старший аккуратно и тихо встаёт, протягивая руку. Дежавю. — Давай руку, — говорит почти с улыбкой, но в голосе всё та же мягкая серьёзность. — Потом расскажешь, ладно? Протянутая рука — якорь, позволяющий удержаться. Подхватывая под локоть, он помогает подняться, и на мгновение равновесие теряется. Случайно лицо касается его груди, и сверху раздаётся тихое хихиканье. — Пообниматься захотел? — с мягкой улыбкой спрашивает, слегка наклонив голову. Щёки мгновенно пылают, краснота охватывает лицо, и от этого смущения удержаться почти невозможно. Второй панической атаки я сейчас не выдержу — хватит на сегодня. — Извините… — быстро выдыхается, пытаясь дистанцироваться. — Всё в порядке, — спокойно и ровно отвечает он, с той же внимательной мягкостью. — Кстати, держи батончик. Сладкое поднимает настроение, береги себя. Не успеваю даже что-то сказать, как из двери доносится привычный, ровный голос: — До завтра, студентик.