Стена Спасительницы

Сторибрук жил своей обычной, невероятной жизнью. Наступила поздняя осень, и холодный воздух пах мокрым деревом и немного дымом от каминов. Эмма сидела за своим столом в офисе шерифа, перебирая отчеты о пропаже садовых гномов (что в этом городе всегда могло быть признаком пробудившегося тролля), но её взгляд снова и снова возвращался к телефонному номеру, который она не должна была набирать. Номер Реджины. ​В последние месяцы их общение стало… другим. Оно вышло за рамки опеки над Генри и случайных стычек в кофейне. Теперь они обсуждали что-то по-настоящему личное: страхи Реджины, её маленькие победы, даже её странное увлечение латиноамериканскими мелодрамами. Эмма обнаружила, что с нетерпением ждет, когда зазвонит телефон. И что она проводит слишком много времени, думая о том, как Реджина убирает прядь волос с лица, или как её губы изгибаются в этой редкой, искренней, не-королевской улыбке. ​Всё изменилось прошлой ночью, когда они вдвоем патрулировали лес, выслеживая очередного беглеца из параллельной реальности. В тот момент, когда Реджина, используя магию, чтобы осветить тропу, обернулась, её лицо было освещено мягким, сияющим фиолетовым светом. Эмма поймала себя на том, что думает, как красиво, как потрясающе она выглядит, и впервые её грудь сжалась от того, что было не тревогой, не волнением и не магической угрозой. ​Это было что-то новое. Что-то, что требовало осторожности, нежности… любви. ​Она отшатнулась, словно от удара. Эмма Свон, Спасительница, Человек-Не-Проявляющий-Слабости, впервые в жизни почувствовала, что её сердце бьется неровно из-за кого-то, кто был так глубоко укоренен в её жизни. ​«Нет, нет, нет, — прошептала она себе. — Не Реджина. Она мать моего сына. Она моя… коллега. Это слишком сложно, слишком опасно. Она столько пережила, а я? Я всегда всё порчу.» ​Этот внезапный, мощный прилив чувств казался угрозой. Угрозой её равновесию, их хрупкому миру, который они так долго строили. Единственный способ защитить это — и, что важнее, защитить Реджину от себя и своих вечных проблем — это отстраниться. ​Эмма положила трубку, которую собиралась поднять. Она должна была отдалиться. Сейчас же. Следующие две недели стали пыткой для них обеих, хотя только Эмма знала истинную причину. ​Эмма стала холодной. Резкой. ​Когда Реджина зашла в участок, чтобы обсудить школьную поездку Генри, Эмма держала голову опущенной, отвечала односложно и избегала зрительного контакта. ​— Эмма, ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты выглядишь… бледной, — спросила Реджина, её голос звучал так, как будто она действительно волновалась, а не просто проявляла вежливость. ​— В полном порядке, Реджина. Просто много работы. Ты знаешь, быть шерифом в городе, где время от времени оживают сказочные злодеи, довольно утомительно, — ответила Эмма, не отрываясь от бумаг. Её голос был подчеркнуто официальным. ​Реджина нахмурилась, и Эмма почувствовала, как её взгляд проникает сквозь защитный панцирь. ​— Я могу помочь. С бумагами, или... с чем-то ещё. ​— Не нужно. Я справлюсь. У тебя достаточно своих дел в мэрии. Иди, — отрезала Эмма, слишком быстро, слишком резко. ​На лице Реджины промелькнула боль, за которой последовало знакомое, отстраненное выражение Злой Королевы. Она подняла подбородок. ​— Прекрасно. В таком случае, я оставлю тебя в покое, Спасительница. Если тебе вдруг понадобится настоящая помощь — дай знать. ​Реджина ушла, оставив за собой тонкий, едкий аромат яблока, и Эмма почувствовала, как её сердце проваливается в бездну. Это было больно, но, думала Эмма, это было необходимо. Чем меньше они будут взаимодействовать, тем быстрее эти опасные, неправильные чувства утихнут. ​Эмма продолжала возводить стену. Она пропускала «семейные» ужины. Она просила Генри передать Реджине сообщения, вместо того чтобы звонить самой. Она даже начала брать больше ночных смен, чтобы не пересекаться с Реджиной в «Гриль-кафе Бабушки». Она выбрала изгнание самой себя, чтобы не подвергать риску единственное, что имело для неё значение — стабильность в жизни Реджины и Генри. Отчуждение длилось уже месяц и было замечено всеми, даже сварливым Ворчуном. Но только Реджина была готова пойти на открытую конфронтацию. ​Однажды вечером, после того как Эмма в очередной раз отказалась от совместного ужина под предлогом «нового дела», Реджина телепортировалась прямо в её квартиру над участком. ​Эмма вздрогнула, увидев её. Реджина стояла, скрестив руки на груди, её брови были сведены, а глаза сверкали смесью ярости и, что было хуже, раненого достоинства. ​— Прекрати. Сейчас же, — потребовала Реджина, её голос был низким и опасным. ​— Я не понимаю, о чём ты, Реджина. Я занята, — Эмма повернулась к холодильнику, не желая смотреть ей в глаза. ​— Нет, ты не занята, Эмма. Ты прячешься. Месяц. Месяц ты избегаешь меня, ты говоришь с Генри, но едва смотришь на меня. Мы были... друзьями. Мы были семьей. А теперь ты ведешь себя так, словно я вернулась к тому, чтобы быть Злой Королевой! ​Эмма захлопнула дверцу холодильника. Ярость Реджины всегда была для неё более терпима, чем её уязвимость. ​— Прекрати драматизировать, Реджина. В городе мир. Ты в безопасности. Генри счастлив. Что ещё тебе нужно? ​— Мне нужно, чтобы ты была честной! — Реджина сделала шаг вперед, и Эмма почувствовала, как их магические ауры сталкиваются. — Я что-то сделала? Ты можешь просто сказать мне! Если ты не хочешь, чтобы я была в твоей жизни, просто скажи это, вместо того, чтобы устраивать этот детский цирк отчуждения! Я думала, мы прошли через это! ​Слова Реджины ударили Эмму больнее, чем любой магический удар. Она видела, как Реджина старается, как она открылась, и теперь Эмма, Спасительница, снова ломает ей сердце, только из-за собственного страха. ​Эмма закрыла глаза, глубоко вздохнула. Её стена рухнула. ​— Ты права. Ты ничего не сделала, — прошептала Эмма, её голос был хриплым. — Дело во мне. ​Она сделала шаг назад, подальше от Реджины. ​— Я... я начала что-то чувствовать. К тебе. ​Наступила мертвая тишина, которую прерывало лишь их учащенное дыхание. Реджина просто смотрела на Эмму, её гнев медленно сменялся ошеломлением. ​— Что именно ты чувствуешь, Эмма? — тихо спросила Реджина. ​Эмма подняла свой взгляд, полный той самой уязвимости, которую она так старательно прятала всю свою жизнь. ​— Я смотрю на тебя и хочу знать, как прошел твой день, не как мэр или как мама, а как просто Реджина. Я хочу видеть твою улыбку, ту, которая только для меня, ту, которую я с таким трудом заслужила. Я вижу тебя, и я понимаю, что я влюблена в тебя, Реджина Миллс. И я не могу этого принять. Потому что если я это приму, и если я это потеряю… это убьет меня. Я не могу потерять тебя. Вот почему я отстранилась. Я думала, это защитит нас обеих. Реджина медленно подошла к Эмме. Удивление на её лице исчезло, сменившись выражением глубокой, ошеломляющей нежности, которую Эмма никогда не видела в её глазах. ​— И ты думала, что единственный способ защитить нас — это причинить нам обоим боль? — Реджина покачала головой, но в её голосе не было осуждения, только печаль. — Ты, Спасительница, всегда выбираешь самый сложный путь. Ты думала, что твои чувства — это проклятие, а не дар. ​Она остановилась прямо перед Эммой, настолько близко, что Эмма могла почувствовать тепло, исходящее от её тела. Реджина протянула руку и осторожно коснулась щеки Эммы. ​— Эмма, — её голос был нежным, как шепот магии. — Ты боишься потерять меня, потому что ты меня любишь. А что, если я скажу тебе, что мне тоже есть что терять? Что эти маленькие моменты, наши поздние звонки, наши общие победы... что они стали для меня самым ценным, что у меня есть? ​Реджина сделала паузу, её большой палец мягко погладил скулу Эммы. ​— Я люблю твою храбрость, твою силу. И я люблю, как ты видишь меня, Эмма. Не Королеву, не мэра, а просто Реджину, которая наконец-то научилась быть счастливой. И это не произошло бы без тебя. ​Слезы навернулись на глазах Эммы. ​— Ты… ты правда так думаешь? ​— Я знаю это, — ответила Реджина. ​Она наклонилась, и её дыхание коснулось губ Эммы. В этот момент не было ни Злой Королевы, ни Спасительницы. Были только две женщины, которые слишком долго боролись за свой счастливый конец. ​Реджина не стала торопить события. Она просто держала Эмму, прижимаясь лбом ко лбу, пока Эмма не расслабилась, выпуская из себя месяцы напряжения и страха. ​Когда их губы наконец соприкоснулись, это был не фейерверк, а возвращение домой. Нежный, глубокий поцелуй, наполненный обещанием и облегчением. Это было признание того, что любовь не требует стены, а требует смелости быть уязвимыми. ​Когда они оторвались друг от друга, Эмма улыбнулась, и это была самая искренняя, самая свободная улыбка, которую Реджина когда-либо видела. ​— Мы вместе, — тихо сказала Эмма, словно проверяя вкус этих слов. ​— Вместе, — подтвердила Реджина, снова целуя её, но уже с чувством победителя, который завоевал не королевство, а сердце. — И мы никогда больше не будем убегать друг от друга. Наш сказ начинается здесь, Эмма. ​Они стояли в тихой квартире, держась за руки. За окном сиял лунный свет, освещая двух женщин, которые наконец-то поняли, что их истинная любовь не была проклятием или угрозой, а самой мощной магией в Сторибруке.