Стремление к похвальбе порочно.

— Жа-а-ан, — торопливо выстанывая в приступе дрожи и наслаждения. Он тянет таз, будто от этого зависит его жизнь, и всячески старается пережить разочарование, когда на это никак не реагируют. Рука на члене всё ещё просто зажимает головку и медленно уничтожает его с той кропотливостью, с которой Жан подходил ко всему, что касалось Кевина. Будь это тянущийся поцелуй, долгие объятия или это. Он педантичен, просто издевательски склонен к перфекционизму даже тогда, когда доводит кого-то до оргазма. — Будь хорошим мальчиком, — шепчет он с усилившимся акцентом прямо на ухо слишком резко, чтобы не вызвать помутнение рассудка, — Будь умничкой. И Кевин истончается, уменьшается в своих завидных габаритах, погибает в собственных глазах, когда скулит и судорожно кивает, чувствуя, что не имеет права выдать ничего другого. Не перед Жаном; перед самим собой. Внутренняя потребность соответствовать никогда не найдёт должного покоя, но обжигающие слова похвалы мягко гладят его, причёсывают, заставляют красоваться. Он выгибается в пояснице только ради того, чтобы мышцы пресса и груди сильнее натянули кожу, явственнее показали своё наличие. Он знает, что Жан смотрит, и он упивается этим взглядом до момента, как не начинает задыхаться. Это неописуемо, невозможно, ни одна причина вести себя так не кажется действительно веской, если размышлять о них на трезвый рассудок. Но сейчас Кевин пьян, и не излюбленной водкой, а обаянием самого привлекательного человека, которого только мог знать. Жан не готов считаться с тем, что пора перестать смотреть на чужие мышцы, он тянет свои блядские пальцы прямо к ним и сжимает грудь Дэя до его надломленного всхлипа. Ему так нравится. Он не считал что-либо в себе эрогенной зоной, но прикосновения с особым нажимом, который может создать только Жан, заставляют его стонать и почти плакать. Он снова валится вперёд, впечатывается в грубые руки, хочет оставить синяки на себе. Ему не позволяют к его же разочарованному выдоху, вместо этого принимаясь вновь жёстко обрабатывать длину члена. Жан беспощаден в своём личном экстазе, проводя с остервенением столько раз, сколько хватает для полной потери Кевина. Он даже не пытается пощадить и проявить милосердие, выбивая всю душу самым прям образом. — Кевин, — с расстановкой на не то ударение обращается Жан хрипотцой, оставшейся от его голоса, — Перевернись. Сделать, блять, что? Кевин не может шевельнуться дальше выгиба, ограниченный в своей жалости, и перевернуть всё своё тело, ставшее чистым свинцом — трудная задача. Он теряет координацию, неуклюже барахтается и всё пытается, и Жан точно не помогает тем, что продолжает надрачивать с уже меньшим темпом, посылая волны пробивной тряски по нерасторопному телу. И, тем не менее, сквозь череду рваных циклов дыхания, он справляется, оказавшись на животе. В ту же секунду рука Жана подхватывает его под бёдра, вынуждая подогнуть их под себя и задрать задницу достаточно для стойкого чувства неловкости. Не то чтобы ему дали думать об этом особенно активно, вынуждая отзвучать от влаги, распространяемой текущей по коже смазкой. Кевин должен был её запомнить — именно она позволяла так легко скользить по его члену… Давление сейчас было только в воспоминаниях, но они не хуже справлялись с задачей заставить его пульсировать от возбуждения. Лёгкий аромат персика вскружил ему голову своей иронией. Ради справедливости, никто бы не удивился, если бы Жан предпочёл после персиков съесть его, заживо и острыми клыками. Кевин бы тоже не отказался, готовый подставиться для его поглощения всегда. Он делает это и сейчас, — думается сразу, — позволяя Жану дразняще водить внизу прямо по сжимающемуся отверстию. Он огибает края, подступается запретно близко, почти до конца и… Отводит в сторону, оставляя после себя только прохладный воздух. Хочется кричать. Бить руками по постели, требовать внимания к себе и своему возбуждению, оказаться наконец наполненным. Жан это полностью понимает, и именно поэтому не делает ничего, кроме этой маленькой пытки. Он чего-то ждёт, наконец сдаётся. — Попроси меня хорошо, — с ухмылкой, играючи выдвигает своё требование, — Послушные мальчики умеют так делать, ты же знаешь? Жан был молчалив в обычной жизни в любых аспектах, кроме издевательств над Кевином. Почему-то эта его черта не покидала его никогда: в постели он так же говорливо и звучно изводил. Восседал на троне в топе самых великих губителей и не стеснялся этого даже на толику. — Жан, — расплавляется, тает Кевин, раздавленный его наседающей аурой, — Пожалуйста, войди в меня. Жан внутренне урчит, подкупленный этим актом подчинения. Ему нравится выведенный из себя Кевин, нравится находящийся на грани Кевин, нравится потерянный Кевин. Тот, что уже не может ужиться со всей своей гордостью и выбирает отпустить это, отдать бразды правления Жану, быть уверенным в его возможности удержать их и сделать всё идеально. Это понимание теплилось в их общем, сплетённом сознании. И Жан выбрал подчиниться так же, запуская внутрь один из своих длинных мозолистых пальцев. Кевин задышал тяжелее, расслабляясь и вбирая в себя по небольшим порциям то, что готовы были ему предоставить. Он сам же не успевал полностью отдать себе отчёт, Жан успевал действовать снова ровно в первую секунду его привыкания, подталкивая к более звучным постанываниям от второго пальца, пристроившегося рядом. Он разводит ими на манер ножниц, режущих в спешке. Дарит Кевину растяжение, которое он перерабатывает в своё удовольствие с удивительным рвением. Ему хорошо. Приятно, плавно, несколько надрывно, но так замечательно; он подмахивает навстречу, подсаживается на эту иглу и крутит бёдрами всё активнее и активнее. — Будь послушным для меня, — рвётся из Жана больше непроизвольно, чем по его полностью осознанному решению, — Прими это. Скажи, что тебе хорошо. Постарайся для меня, Кевин. Громче. Его размазывает по простыням, раскачивается что-то в глубине от этого количества самоудовлетворения. Он гонится за новой поставленной целью, по своей данности не может бросить её. Раскрывает рот шире, позволяет звукам сочиться из него активнее и звонче. Стоны выбиваются в хаотичную эмоцию, когда к проникновению добавляется ещё один палец. Он так раскрыт, что ему становится дурно. — Мне, — Кевин осекается, перебитый своим же звучанием, — Мне нравится, Жан. Умоляю, продолжай… И Жан продолжает: тянет его сильнее возможного, давит на простату, посылает самые яркие сигналы удовольствия прямиком по нервной системе. Кевин не может быть до конца уверен, что действительно вынесет это и не сойдёт с ума от объёма всепоглощающего наслаждения, рвущего его мышечные ткани напрочь. Он теряется снова, бредёт по коридорам матричного повторения этого забытия, пока вдруг не ощущает на запястьях нечто прохладное после того, как лишился жгучей заполненности. Кевин хочет заскулить, но оказывается сбит тем, как легко забыл попросту о существовании своих рук. Впрочем, где они были до этого не так важно. Сейчас они у Жана, покрывающего их тонким пластом кожи. Ремень или нечто подобное? О, да, ремень. Кевин чувствует холод металлической бляшки прямо на венах и контрастирует с ним чистым концентратом жара всего себя. Его затягивают, и это не страшно, удивительно не пугающе спустя столько времени. Жан всё равно не упускает возможности уточнить и остаётся явно довольным после отрицательного ответа. С его парнем всё в порядке — и это ощущается маленькой победой в их отношениях. Кевин всё же не уверен, что остаётся в реальности, пока в него неторопливо входит член. Достаточно длинный и крупный, чтобы заставить напрячься до чужого шипения. Расслабиться сложно, когда возбуждение диктует сжиматься, содрогаться, сокращаться. Ему стоило дьявольских усилий остаться свободным и не принести никаких травм своему любовнику. И за это терпение он точно был вознаграждён. Жан подхватил ремень, используя его точкой опоры, и без особо длительной подготовки стал набирать умопомрачительный темп. Он катал Кевина по простыням инерцией своих движений, заставлял его удивлённо выстанывать нечто нечленораздельное, превращал его в скулящую непотребно массу. Ему было жарко. Он сгорал в непрекращающемся напоре, подгибался под, готов был отдаться полностью и бесповоротно Жану, глумящемуся над ним своим беспощадным прокатом снова и снова. Он выбивал из него душу, колотил по сердцу и самому чувствительному, становился причиной беспомощных сокращений вокруг. — Хороший мальчик, — Жан бил его в самые слабые места без какого-либо намёка на жалость, — Такой молодец, такая умница. Продолжай, веди себя хорошо. Кевин прилипал мыслями к этим словам, огибал их всех своим естеством и проникал в каждый отзвук в своей голове. — Замечательно справляешься, Кевин, вот так, — подталкивает его Жан и словами и своими накачанными бёдрами. Он выходит за пределы реальности, плющась где-то на их постели до конца. Его отрывает, несёт куда-то в даль, в самую ввысь, узел возбуждения тянется так опасно близко к разрыву… Рука Моро перехватывает основание его члена, из-за чего Кевину приходится выгнуться больше, создавая пространство меж своими коленями и животом. — Не-а, — цокает он, сжимая сильнее, — Хорошие мальчики кончают только с разрешения. Кевин искренне пытается, рвётся, старается выдавить из себя хоть что-то, но не может. Рыдания встали поперёк горла и не дали выйти ни одному попавшему на ум слову. Он хнычет, призывая к жалости к себе всеми силами. — Ты можешь, Кевин, малыш, — взывает его Жан с непреклонной уверенностью, — Я знаю, как ты умеешь болтать, давай, детка. Кевин собирается ещё раз, хватает руками разваленные кусочки себя же и стремится быть хорошим мальчиком, не разочаровывать своего партнёра. — Я хочу кончить, — у него выходит едва слышно, но Жан не требует от него другого, так что он продолжает, — Пожалуйста, позволь мне… Я ведь был послушным? Он спрашивает с надеждой, запрашивает подтверждение той важной части своих мыслей, нуждающейся в нём. — Да, — ему отвечают с улыбкой, отпуская член и начиная медленно водить по нему, — Можно, Кевин. Толчки возобновляются, параллельные движениям мастурбирующей руки, и его вновь возносит в то поднебесье, где он уже бывал, и на этот раз отпускают в самую ввысь. Он кончает чувственно, с громкостью и звонкостью.