say gex won't save them

      Дунку снова снится огонь. В последнее время это случается часто. Пламя лижет его руки, медленно, как исповедь, и он просыпается от запаха дыма и тихого дыхания слишком близко. Эйрион Яркое Пламя сидит у догорающего костра, его волосы – расплавленное серебро, глаза словно проникают под кожу, смотрят сквозь кости. Дункан старается не пялиться слишком долго. Ощущение, будто смотришь на грех.       Он переворачивается, бормочет что-то о скором рассвете, хотя это не так. Звёзды всё ещё разбросаны яркими огоньками по небу, а он чувствует тяжесть собственного сердцебиения – большого, неуклюжего, слишком громкого для этого мира. Эйрион молчит. Он просто напевает, тихо, насмешливо, и Дунку не нравится, что это звучит как молитва.       В том, как Эйрион смотрит на него, есть что-то жестокое. Всегда было. Та тихая, нарочитая жестокость того, кто видел красоту и хочет разрушить её просто чтобы доказать, что может. Дункан знает этот взгляд. Видел его у лордов, желающих заставить его склониться, у рыцарей, которых раздражает, что он выше их, у мальчишек, путающих ненависть с желанием.       — Ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю, — внезапно говорит Эйрион голосом, резким, словно свеже-наточенная сталь. — Ты жалеешь меня, сир? Или хочешь посмотреть, сойду ли я снова с ума?       Дунк не отвечает. Он давно понял, что молчание способно спасти человека лучше любых слов. Эйрион ухмыляется, словно ожидал этого. Он всегда так делает.       — Ты считаешь себя хорошим человеком, — продолжает Эйрион, поднимаясь, отблески огня скользят по его бледному лицу. — Но я вижу это. По тому, как ты смотришь на меня. Как будто я что-то, что ты хочешь исправить. Или… — он наклоняется ближе, и Дунк чувствует запах вина и ярости в его дыхании, — …что-то, к чему ты хочешь прикоснуться.       Дунк вскакивает слишком быстро, его голова почти касается низкой ветки. Его руки беспомощно сжимаются. Он никогда не знал, что с ними делать, когда кто-то смотрит на него так. Так, будто он сначала тело, а потом уже человек.       — Тебе стоит поспать, — говорит Дунк. Это звучит грубо, совсем не по-рыцарски.       Эйрион смеётся. Звук тихий, прерывистый, словно ему физически неприятно.       — Ты думаешь, сон меня хоть от чего-то спасает?       Какое-то время никто из них не произносит ни слова. Слышно только потрескивание огня, пожиравшего последние дрова, и эхо реки за деревьями. Дунк чувствует взгляд Эйриона, как ладонь, сжавшую горло.       Он знает, что не должен хотеть его понять. Эйрион из тех, кто сжигает мир, чтобы снова почувствовать себя святым. И всё же Дунк помнит наклон его головы на ристалище, потускневший свет улыбки, когда Эгг произносил его имя, ту ярость, за которой всегда прячется что-то меньшее, печальное.       — Ты меня ненавидишь, — говорит Эйрион, подходя ближе. — Скажи это.       — Ты принц, — бормочет Дунк. — Я не ненавижу принцев.       — Ты меня ненавидишь, — настаивает Эйрион. — Потому что я напоминаю тебе о чём-то. Потому что я заставляю тебя чувствовать то, чего тебе не следует.       Дункан хочет сказать “нет”. Хочет сказать, что ничего не чувствует. Но правда сидит под рёбрами, словно синяк, который никак не заживает. Он не уверен, что это за чувство. Может, жалость. Может, злость. А может такая любовь, которая на самом деле не любовь, а лишь замаскированное узнавание.       Рука Эйриона поднимается, кончики пальцев касаются края челюсти Дунка, прикосновение настолько лёгкое, что его можно принять за случайность. Дункан вздрагивает. Он чувствует, будто что-то недоброе коснулось чего-то священного.       — Ты дрожишь, — говорит Эйрион. — Я тебя пугаю?       — Да.       Эйрион улыбается. И улыбка эта нехорошая.       — Прекрасно. Значит, ты понимаешь.       Дунк не понимает. Не до конца. Но и не отступает.       Это ощущается, как стоять на краю утёса и ждать падения.       Он снова думает об огне – том, что разрушает, и том, что очищает. Эйрион верит в огонь. Верит, что он способен сделать его святым. Дункан верит в грязь, доспехи и тяжесть собственных ошибок.       Им не сойтись посередине, но они почему-то снова и снова кружат вокруг одного и того же пламени.       — Ты думаешь, я завидую тебе, — шепчет Эйрион, уже совсем близко. Слишком близко. — Твоей простоте. Твоей чистоте. Тому, как ты идёшь по этому миру, будто Бог любит тебя, а тебе всё равно.       Дункан не отвечает.       Глаза Эйриона странно и лихорадочно блестят.       — Я ненавижу тебя за это. И хочу тебя за это. Хочу проверить, смогу ли я это в тебе сломать. Сделать тебя таким же отвратительным, как я.       Эти слова должны были бы вызвать у него отвращение, но они звучат мягко, как нечто неизбежное. Дунк чувствует, как его горло сжимается, и он не знает, от страха ли это, от желания или от чего-то между.       Эйрион целует его, словно проклиная. Быстро, яростно, нечестиво. Дунк не отвечает на поцелуй. Он просто стоит, чувствуя, как каждый неназванный грех прожигает его насквозь. Когда Эйрион отстраняется, его улыбка становится тонкой и грустной, будто он только что понял, что тоже человек.       — Ты забудешь это, — шепчет Эйрион. — Ты вернёшься к своему скучному, благородному “я”. А я вернусь к мечтам об огне.       — Тебе не стоило бы, — говорит Дункан дрогнувшим голосом. — Ты сгоришь.       Эйрион снова смеётся, но на этот раз тише.       — В этом-то и суть.       Он отворачивается, и ночь поглощает его. Дунк остаётся один у догорающего костра, с ощущением, будто стал свидетелем смерти чего-то святого и даже не узнал его имени.       Мир не меняется. Рассвет всё ещё наступает, бледный и холодный. Эгг просыпается и болтает о завтраке, а Дунк улыбается, как и положено, как будто ничего не случилось.       Но иногда, оставшись наедине, он клянётся, что всё ещё чувствует призрачное прикосновение Эйриона, жар, ласкающей его кожу, словно солнечный свет сквозь дым. И он задаётся вопросом, на мгновение дольше, чем нужно, не так ли ощущается, когда тебя выбирает что-то ужасное.       Он говорит себе, что это ничего не значит. Он говорит себе, что всё в порядке.       Он больше не видит снов об огне.       Теперь ему снится вода, поднимающаяся всё выше.