С весной откроются сердца

Середина февраля. На белесый, поблескивающий под надвигающимся светом звезд снег ступает пара черных атласных сапог с изящной белой подошвой. Чан Гэн протягивает руку, помогая своему ненаглядному Цзыси сойти с повозки, и рядом становится такая же пара сапог, лишь более нарядного красного цвета. Пока Гу Юнь согревал руки, Чан Гэн неотрывно следил за каждым его вздохом, не в силах оторвать взгляд. Гу Цзыси всегда любил наряжаться, но далеко не каждый раз выдавались повод и возможность. Сейчас он выглядел поистине завораживающе… Поверх темно-красной парчовой куртки была увесистая, но элегантная накидка глубоко-зеленого цвета, по краям обшитая лисьим мехом. На лбу красовалась атласная лента с изображением драконов, играющих с жемчужиной, а на голове красовалась красная шапка, окаймленная драгоценными камнями. В мягком свете ночных фонарей Гу Юнь сверкал тысячью софитов, затмевая блеск звезд пред глазами Чан Гэна. Взгляд скользил ниже и цеплял вытканный цветами пояс, который юноша перед выходом сам повязал Гу Юню по его тонкой изящной талии. Одет маршал был не иначе, как с иголочки, такой красотой не грех покорять красавиц и красавцев со всего света. При этом его спутник-император был куда скромнее. Признаться, это выглядело забавно. Однако Гу Юнь искренне приложил все усилия, чтобы тот не вышел на улицу в своих никуда не годящихся, похожих на монашеские, одеяниях. Двое вошли в дом пока немногочисленной семьи Шэнь, где их радушно дожидались. Чан Гэн быстро разделся сам и помог Гу Юню, ловко ловя падающие с его плеч вещи. На пороге никто не задержался. Стоило старым друзьям встретиться, как они тут же начали шуметь, вспоминая былое. Чан Гэн же умыкнул на кухню, любезно предлагая свою помощь Чэнь Цинсюй: ‒ Барышня Чэнь, позвольте помочь. Она мимолетно обернулась на юношу, вежливо отказывая: ‒ Негоже Его Величеству стоять у печи, присядьте, скоро я закончу. Услышав, но изначально не дожидаясь её ответа, Чан Гэн уже принялся кипятить воду. Спроваживать его и дальше Цинсюй не стала. Гу Юнь, ещё не успевший вспомнить о старой доброй традиции драться с лучшим другом под шум новогодних салютов, не без гордости и предвкушения великолепных яств, смотрел на спину Чан Гэна. Даже спустя несколько лет, сердце Шэнь И не до конца способно было принять подобный союз, потому, косо поглядывая на Гу Юня, он не преминул упрекнуть: ‒ Помнится, когда-то ты говорил, что мужчинам не место на кухне. Во многом маршал стоял на своём, но когда дело доходило до этого, он готов был признать, что еда, приготовленная Чан Гэном, могла пробуждать в людях жизнь, если не воскрешать из мертвых! Но, конечно, брать свои слова назад из-за ворчливого возгласа Шэнь И было ниже достоинства Аньдинхоу. ‒ Если ты недостаточно умел в этом деле, не говори за всех, ‒ с нахальной улыбкой отвечал невыносимый маршал, приближаясь к кухне с чересчур опасной скоростью… Не успели все спохватиться, как Гу Юнь подвинул Чан Гэна, слишком твердо, будто бы совершенно законно, устраиваясь на его месте. ‒ Цзыси, что ты хоте... ‒ не успел Чан Гэн договорить, как Аньдинхоу начал самозабвенно пытаться слепить пельмень, начатый парой секунд назад. ‒ Вот видишь, ворчливая дева Шэнь! Всё равно, что твои железяки паять ‒ просто сгибаешь в нужных местах! ‒ уродец, лежавший на кухонной доске рядом с парой умело слепленных красавцев, был явно не согласен… Слишком окрыленный своим талантом в любом деле, Гу Юнь, не задумываясь, облокотился на край доски, выходящий за границы стола. ‒ Цзыси!! ‒ вскрикнул Чан Гэн, но трагедии было уже не миновать. Бедный, только родившийся на свет, юродивый пельмень прилетел прямиком в Шэнь И, который отбивался от него, словно от ядовитой твари. Остальные несколько штук оставили свой жирный отпечаток на дорогом наряде маршала и обреченно скатились на пол. На пару секунд все четверо замерли, после чего дом Шэней окатил громкий хохот. ‒ Не беспокойтесь, маршал, не даром же говорят: чем менее талантлива девица, тем больше в ней добродетели! ‒ утирая слезы, Шэнь И пытался не грохнуться со стула от смеха. ‒ Ты кого девицей назвал, дряхлая дева?! ‒ возникал оскорбленный Гу Юнь. Тем же временем Чан Гэн старательно оттирал одежду своего неряшливого Цзыси, чтобы потом было легче отмыть оставшиеся следы катастрофы. Не более, чем через пару палочек благовоний, всё было готово. Все дружно обменялись красными конвертами, затянули самые что ни на есть бытовые разговоры, изредка приукрашиваемые парочкой баек с совместной службы двух военных и, наконец, принялись за кушанья. ‒ Выпьем же за благополучие нас и наших потомков! ‒ Гу Юнь красноречиво посмотрел на Шэнь И и барышню Чэнь, потянувшись за бутылкой вина. Тут же его остановил до боли спокойный, но непреклонный голос: ‒ Цзыси, ты забыл, о чём мы договаривались? ‒ Чан Гэн, не изменившись в лице, перехватил бутылку, предлагая напиток супруге Шэнь И, ‒ Барышня Чэнь, желаете выпить? ‒ Благодарю, ‒ покачав головой, она вежливо отказала. ‒ Позвольте, Ваше маленькое Высочество, ‒ обратился уже сам Шэнь И, насмешливо глядя Гу Юню прямо в глаза. ‒ Дорогой… ‒ прорезался женский голос, сочащийся командной интонацией, ‒ У нас с тобой тоже был уговор. Дело, очевидно, касалось какого-то вопиющего случая. Не раз эти двое на радостях напивались настолько, что после оставалось только лишь искать их по самым темным закоулкам Великой Лян, молясь Будде, чтоб те не успели натворить дел… Оба вояк разочарованно уселись на места, насупившись, наблюдая за бутылкой, что прошлась по рукам, но так и осталась нетронута. Такое упущение, что и кремень на слезу пробьет! Они, естественно, не упускали возможностей украдкой поканючить у своих «хозяюшек», но что Цинсюй, что Чан Гэн оставались непреклонны. Салюты за окнами прогремели, шествия начали стихать, и даже снег лишь мерно танцевал в воздухе, аккуратно приземляясь на белую землю. Чан Гэн, не торопясь, вынес те самые, многое пережившие, пельмешки, в один из которых по традиции, еще во время готовки Чэнь Цинсюй положила монетку. Кому попадется именно этот пельмень, тому весь год будут сопутствовать благополучие и удача! Чтобы не утруждать сидящих, юноша сам разложил блюдо по тарелкам и раздал всем присутствующим. Пустая болтовня вновь потекла рекой, пока Шэнь И с Гу Юнем думали о том, что так же могло течь вино по горлу… Но увы и ах Никто сильно не задумывался о медной монетке, прятавшейся в тесте, но тем не менее, все ели нерасторопно, с долей интриги приближая момент раскрытия счастливчика. Однако разгорячившись, Гу Юнь закидывал в себя еду с поразительной скоростью. Бывало, его не заставишь и пару палочек лапши проглотить, а тут! Впрочем, Чан Гэн, смотря на это, был несомненно рад. Правда продлилось всеобщее счастье до момента, пока Гу Юнь не скривил лицо, словно пригубил чарку цзылюцзиня. Ещё пару мгновений маршал кривлялся, но стоило вытащить инородный предмет изо рта, как лицо Гу Юня окрасила ярчайшая улыбка. ‒ К черту богов, удача всё равно на моей стороне! ‒ он самодовольно засмеялся, кичась своим везением. Остальным оставалось лишь порадоваться за Гу Юня… Ну или помолиться за собственную судьбу, пока Аньдинхоу всё не унимался: ‒ Чан Гэн, ты ведь раскладывал пельмени, неужто специально запомнил, где монетка? Чан Гэн лишь приподнял бровь в немом вопросе, его губ едва коснулась невинная улыбка. ‒ Не оправдывайтесь, Ваше Высочество, просто один высокомерный павлин берет на себя слишком много чести, ‒ тут же осадил его Шэнь И. Гу Юнь не удосужился даже обернуться и посмотреть наглецу в глаза, сразу же парируя: ‒ Кто добавил в меню тухлую перепелку?! Убрать эту дрянь со стола, смотрите как развонялась! ‒ Да когда ж ты заглохнешь! ‒ Шэнь И ударил ладонью по своему стулу. ‒ А ты от зависти сдохн…! ‒ не успел Гу Юнь закончить словестную перепалку, как Чан Гэн заткнул его какой-то булочкой, попавшейся под руку. ‒ Господа, давайте не будем устраивать конфликты на ровном месте, ‒ когда говорит император, хочешь-не хочешь, а будешь слушаться… Оставшийся вечер прошел без ссор и происшествий, все остались довольны, а к середине ночи Гу Юнь с Чан Гэном изволили откланяться. ‒ Благодарим за подарки, удачной дороги! ‒ провожала их Чэнь Цинсюй. ‒ С праздником весны! ‒ вторил ей Шэнь И, придерживая супругу за талию. Те учтиво кланялись, поздравляя в ответ, и след их скоро вовсе простыл. ‒ Надеюсь, дома меня ждет мой главный подарок, Цзыси… ‒ Гу Юнь, не осознавая о каком таком подарке идет речь, отмахивался: ‒ Разве не я твой главный подарок?! Чан Гэн многозначительно промолчал, прижимая его чуть ближе. Повозка продолжала мерно покачиваться, изредка потряхиваясь на спрятанных под сугробами камнях и кочках. Поддаваясь этим мирным мгновениям, умаявшись от сегодняшнего празднования и препираний с Шэнь И, Гу Юнь блаженно прикрыл глаза, желая только лишь отдаться в власть глубокого сна. Чан Гэн, напротив, был взбудоражен больше обычного. Гу Юнь не так давно вернулся с границы, отчего тоска по нему нещадно грызла изнутри. Он поистине изголодался по своему Цзыси. Пусть император и понимал, что по возвращении, маршал больше всего будет желать отдохнуть, и он искренне любил эти минуты, когда Гу Юнь полностью расслаблен и открыт, но как же внутренним демонам не хватало другого… Властного, активного, страстного и распаленного Гу Цзыси, каким тот часто бывал в разгарах битв, но так редко дома… Сейчас Чан Гэн наблюдал за мягким изгибом его бровей, в котором сосредотачивалось всё изящество, что способна была дать природа; мечтал приникнуть к губам, что тонкими лозами безмолвно тянулись ввысь; и благоговел перед всем тем прекрасным, что светилось на лице этого человека, на румяных от мороза щеках цвета свежего плода личи... До кончиков пальцев его переполняла щемящая сердце нежность, он мог бы сидеть так не одну вечность, запечатляя каждую линию на его бледной коже, но эта мягкость была такой безмятежной, такой… привычной, въевшейся в кости, что тошнота подкатывала к горлу. После неё всегда следовала та грань, которую он боялся переступать и не смел полностью показывать даже своему Цзыси. В Чан Гэне бесконтрольно поднималось темное, ненавистное и ненасытное чувство, которое он сам не всегда мог объяснить и описать. Оно скреблось, требуя выхода, а нежность лишь подпаливала разгорающийся фитиль. Этой невинной, почтительной созерцательности было мало. Чан Гэн был эгоистом, особенно когда дело касалось его возлюбленного, и он давно в себе это признал. Ему всегда будет мало. Даже, когда тело и душа, сердце и мысли Гу Юня, ‒ всё принадлежало ему. Гу Юнь был словно вырезан из яшмы, и Чан Гэн понимал, что за этой изящной благородной маской, как за любой другой, временами бушует буря. Та проглядывалась в его редком остром сосредоточенном взгляде, коим он смотрел на врагов во время битв; в глазах, горящих золотыми вспышками; заметной глубокой морщинке меж бровей, густо сведенных к переносице. И именно это давно стало тем запретным плодом, который до изнеможения желал вкусить Чан Гэн. Чтобы длинные пальцы, покоящиеся на коленях, сжали его горло, перекрыв кислород, чтобы ногти впивались в спину и плечи до глубоких царапин и синяков, не сходящих неделями, чтобы этот не к месту длинный язык выносил ему приговор, чтобы звал хрипло и страстно, презрительно и с желанием, каким угодно прозвищем, каждое из которых непременно значило бы «мой». Не удержав собственные желания в узде, Чан Гэн неожиданно сжал руку на бедре Гу Юня, заставив того вздрогнуть. К счастью, в этот же момент повозка наткнулась на особо крупную кочку, так что маршал успешно предположил, что Чан Гэн пытался либо удержаться за что-то сам, либо удержать его, но взглянув в глаза напротив, отчего-то наполненные невиданными ему ранее эмоциями, усомнился. На пару мгновений Гу Юню показалось, что те горят красным, и треклятая Кость Нечистоты вновь атаковала его возлюбленного. К сожалению или к счастью, истинные мотивы императора Гу Цзыси так и не смог прочитать. ‒ Чан Гэн, ты в порядке? ‒ из беспокойства всё же спросил Гу Юнь. ‒ Всё хорошо, устал с дороги… ‒ отворачиваясь, ответил юноша, про себя читающий уже не первую сутру. Если бы только они помогали, когда дело доходит до Гу Цзыси… Они всё же добрались до поместья, но, к несчастью Чан Гэна, его пыл так и не смог полностью угаснуть. Тем временем разнеженный и до глубины души умаявшийся Гу Юнь уже устремился в спальню. Оба переоделись в домашние ханьфу, служившие пижамой, и направились к кровати. Прежде чем лечь, Чан Гэн не забыл разобрать подарки, оставленные друзьями. В их числе была та самая злосчастная бутылка вина, которую Чэнь Цинсюй решила отдать им. Чан Гэн, не задумываясь, поставил её на прикроватную тумбочку, прямо под носом у Гу Юня, что моментально вызвало его раздражение. ‒ Ты решил поиздеваться, паршивец?! ‒ маршал надулся, обижаясь почти всерьез. ‒ Успокойся, Цзыси, ‒ Чан Гэну и самому не мешало бы взять себя в руки, но он продолжил, ‒ Утром, как только встанешь, можешь выпить… Только не всё разом! Этот утешительный приз ничем не угомонил маршала, а вызвал ещё большее раздражение. Он, ‒ Аньдинхоу, ‒ должен выпрашивать разрешение на то, чтобы пригубить вина в праздник! Ну не безрассудство ли?! Гу Юнь ничего не ответил, отвернувшись в противоположную от тумбочки сторону и закутавшись в одеяло с головой. Внутренний выключатель у маршала всю жизнь работал отменно, потому, стоило голове коснуться подушки, как перед глазами уже темнело, а все мыслительные процессы вмиг отключались. Именно в этот момент послышались подозрительные шорохи у двери. Пытаясь вглядеться в темноту, подсвечиваемую лишь светом луны из не зашторенного окна, Гу Юнь окликнул: ‒ Чан Гэн? Потребовалось некоторое время, чтобы в ответ услышать беспокойное: ‒ Спи, Цзыси, мне нужно проветриться… Я выйду на улицу, подышать. Гу Цзыси уже успел зажечь несколько свечей, которые тут же осветили его округленные глаза, полные сомнения и непринятия. Они смерили Чан Гэна с ног до головы, задержавшись на тонкой домашней одежде. ‒ Серьезно? ‒ его тон вдруг стал резким, ‒ Ночью, в лютую зиму, в пижаме? Ты сегодня сам не свой, кончай нести чушь, пойдем спать! Он быстро подошел, уцепившись за рукав юноши и потащив его за собой в постель. ‒ Цзыси, не трогай меня! ‒ Чан Гэн понимал, что еще немного и это будет его последней каплей. Если Гу Юнь продолжит говорить в подобном тоне, ещё раз прикоснется рукой к его пылающей коже, а словами к трепещущим нервам ‒ все его жалкие попытки сохранить самообладание обернутся в прах. Всю усталость и сон сняло в мгновение, его недавно спокойное лицо стало до жути пронзительным, казалось, время и пространство застывало от блеска этих чуждых глаз. Гу Юнь не кричал. Его стойкий голос, привыкший отдавать приказы, низко отчеканил: ‒ Хочешь успокоить мысли? Выместить свою дурь? ‒ он сделал шаг вперед, освещая напряженное лицо Чан Гэна, ‒ Нет смысла выходить на мороз, я дам тебе лекарство получше. Маршал указал на свободное пространство между кроватью и жаровней: ‒ В упор лежа, живо! Пятьдесят отжиманий, я считаю. ‒ он совершенно серьезно уставился в глаза Чан Гэну, давая понять, что это не шутка и не предложение, а приказ, ‒ Если этого не хватит, сделаешь еще сто! Чан Гэн пару мгновений изучал взглядом пол, но после покорился, опустившись на колени, а после встав в упор лежа. Первый рывок ‒ мускулы напряглись, жарко вспыхнув в такт гремящей злости в голосе Гу Юня. Второе отжимание глубже, усерднее, почти касаясь грудью холодного пола. Над ухом резко раздался счет: ‒ Два! Не смей отлынивать, пока не увижу, что из тебя вышла вся дурь. На двадцатом отжимании дыхание участилось, но отнюдь не от усталости, а от возбуждения, что нарастало ритмичной волной с каждым словом, строго доносящимся сверху. Тридцать пятое. Тонкое ханьфу прилипло к спине, сливаясь с кожей, и слишком откровенно обнажая мышечные рельефы. Широкие мощные пласты спины были тверды, их волокна тянулись от позвоночника к бокам, сужаясь к не тонкой, как у Гу Юня, но вполне очерченной талии. Лопатки резко выпирали двумя острыми углами, словно не выросшие крылья, а мышцы между ними то и дело напрягались, соблазнительно перекатываясь под кожей. Сорок второе. Подняв лицо, Чан Гэн встретился с взглядом Гу Юня. Это был первый раз за всю «разминку», когда его руки задрожали. ‒ Сорок один, ‒ Гу Юнь остановился на предыдущем счете, ожидая, когда Чан Гэн продолжит. Он неотрывно следил, как юноша, ‒ император… его возлюбленный, ‒ послушно опускается грудью к полу, как его мышцы напрягаются при каждом движении, как его дыхание постепенно ускоряется и как темнеют со временем опущенные глаза. Гу Юнь с сомнением осознавал, что Чан Гэну, похоже, это нравится. Уж точно не меньше, чем ему самому. Пятидесятое. Чан Гэн не знал хочет ли, чтобы это прекратилось. Если это означало бы, что Гу Юнь остановится и ляжет спать, то он сделал бы еще сотню, а если потребуется, и того больше. Неважно, что сердце колотило где-то в глотке. Он не успел выпрямить локти даже прямого угла, как воздух разрезала новая команда: ‒ Замри. Не смей шевелиться, пока я не скажу «можно». И Чан Гэн замер. Сначала скорее от шока, после покорно подчиняясь приказу. Его разгоряченное тело начало дрожать: болью отозвались трицепсы, передавая её дальше к прессу, а следом в бедра. Юноша медленно и глубоко дышал, словно на медитации, пока тело пылало, и он сам не до конца осознавал, виной тому физическая нагрузка или неподвластное возбуждение, смешанное с пьянящим восторгом. Юноша видел только пол перед собой, стараясь вовсе не открывать глаз, чтобы случайно не уцепиться за его силуэт. Пот стекал по вискам, но он продолжал стоять. Скажи Гу Юнь держаться так всю ночь, Чан Гэн бы стоял, пока не упадет от полного бессилия. Каждая секунда этой пытки была смесью боли, желанного унижения и награды, за что бы то ни было. Спустя вечность прозвучало заветное: ‒ Можно, ‒ видимо, Гу Юнь всласть налюбовался и решил, что на сегодня хватит с этого негодника. Чан Гэн осел на колени, смотря в душу напротив с особой пронзительностью. В его глазах напрямую читалось такое обожание и желание подчиняться вновь, что Гу Юнь не сразу понял, что собирается делать дальше. Он взял Чан Гэна за подбородок, приподнимая эти щенячьи глаза на себя, продолжая властно смотреть сверху вниз, уничижая без слов. Гу Юнь не увидел в них страха или стыда, ничего из этого. Расширенные зрачки, напротив, горели таким желанием, что сам маршал невольно напрягся. Эта буря, бушующая в Чан Гэне с дикой силой, не могла не настораживать. Она была всепоглощающей, жуткой, безотказной и свирепой. Поза Чан Гэна так и сочилась послушанием, но в лице сверкали лихорадочный блеск и неистовая жажда, непокорная, необузданная. Он словно молил подчинить его безудержные мысли и желания, взять под контроль то, что не давалось ему самому, обладать им так, как не смог бы никто другой ‒ полностью, без жалости, без остатка. Слова сами сорвались с губ, произнесенные с безудержным трепетом и прямым взыванием: ‒ Ифу, я хочу тебя… Если бы не это треклятое обращение, возможно Гу Юнь смог бы смерить себя и свои неразумные, резкие порывы, однако это отвратительное «ифу», произнесенное в подобном контексте, сорвало с него всякую сдержанность. Бледная рука взметнулась вверх и так же быстро опустилась, рассекая воздух. Хлест! Звонкая пощечина беспощадно обожгла щеку Чан Гэна, заставив его голову, поддерживаемую другой рукой Гу Юня, резко дернуться в сторону. Звук был сухим и безжалостным. Следующие пара секунд прошли в оглушающем безмолвии. Чан Гэн даже не прикоснулся к собственной щеке, горящей ярко красным отпечатком чужой ладони. Боль пульсацией расходилась по лицу, боковым зрением он всё ещё видел руку Гу Юня, замершую в воздухе. Та тоже пылала, тонкие бледные пальцы чуть подрагивали после удара. Гу Юнь отпрянул на полшага назад, он ждал хоть какой-то ответной реакции от Чан Гэна, надеясь, что это будет не ненавистное «ифу». Медленно повернув голову, император, всё ещё стоя на коленях пред своим пылким возлюбленным, смотрел на него снизу-вверх, и в этих бездонных глазах отражался весь мирской восторг. В тиши комнаты Гу Юнь чувствовал дыхание его уст, слышал каждый не спавший с сладких губ-вишен вздох и не мог оторвать взгляд от этого бесконтрольно пышущего желанием лица. Власть и ярость, которые Гу Юнь привык утверждать силой и неоспоримым авторитетом, обратились против него. Этот бесстыдник не устыдился и на долю! Напротив, распалился пуще прежнего, явно ожидая продолжения. В любой другой ситуации маршал бы напрягся, но сейчас… Видя тот предел, до которого он довел Чан Гэна одной только пощечиной, Гу Юнь чувствовал, что никакой алкоголь не действует столь же опьяняюще, как ощущение собственной власти, бьющейся на осколки от чужого непослушания. Не в силах больше держать свою похоть в узде, Чан Гэн скинул всё ещё влажное от пота ханьфу, тут же всем телом прижимаясь к ногам Гу Юня, а рукой начиная развязывать пояс его ночных одежд. Шлеп! Второй хлесткий удар пришелся по руке, полезшей изучать тело Гу Юня без разрешения. ‒ Цзыси… ‒ юноша поднял влажные глаза на возлюбленного, не отстраняясь ни на цунь. Его руки продолжили так же бесстыдно гулять по вытянутой в струну спине Аньдинхоу, щекой парень уперся в отчетливо виднеющийся сквозь тонкую ткань пресс, ластясь на контрасте так нежно, так чувственно… Гу Юнь отрешенно протянул руку вперед, к макушке Чан Гэна. Одним властным, собственническим движением он туго намотал спускающиеся по плечам юноши волосы на кулак и резко дернул наверх. Чан Гэн ахнул, сжимая зубы в тиски, его голова была запрокинуты назад, открывая чересчур уязвимую линию шеи. Боль была такой внезапной и яркой, что мушки перед глазами начли плясать, но это резкое ощущение перекрывалось шумом крови в висках, горящей от возбуждения. Гу Юнь продержал так мученика несколько долгих секунд, после чего скалой навис над беззащитной фигурой своего императора, губами приблизившись к его уху. ‒ Со стороны грозный волк, а стоило мне применить силу, как ты скулишь, словно щенок, ‒ жарко произнес Гу Юнь, обводя языком его ушную раковину, ‒ Мне нравится… ‒ продолжил он, уже отстраняясь. Чан Гэн растекался от каждого произнесенного слова, вплавляя их в свою память и натуру. Поразительная в своей остроте, вызывающая улыбка украсила острые черты смотрящего сверху вниз Гу Юня, а довольный прищур глаз цвета персика хищно сверкнул в полумраке комнаты. Император голодным взглядом уперся в его изящную фигуру, наблюдая за элегантными пальцами, нарочито медленно вытаскивающими шелковый пояс из петель ханьфу. Тут же ткань обернулась вокруг шеи Чан Гэна. Мягкая и легкая, она не несла в себе никакой угрозы, однако в руках жестокого Цзыси казалась плетью. Маршал сжал оба конца в кулаке, держа пальцы неподалеку от лица Чан Гэна. Не резко, но с непоколебимой уверенностью он потянул импровизируемый поводок, приближаясь к кровати. Перед глазами Чан Гэна осела туманная пелена. Вся его воля и страсть были сжаты в руках человека, ради которого он был готов не то что встать на колени, а положить пред его ногами весь мир. Эта необъемлемой силы окрыленность от чужого превосходства стирала все мысли, которые, впрочем, уже не пытались подступиться. Не осознавая, когда успел переместиться, ведомый руками Гу Юня, Чан Гэн упал на кровать. Пояс соскользнул с него, даруя иллюзорную свободу и на последок щекоча шею мягкостью ткани. Прижавшись спиной к холодным простыням, Чан Гэн ощутил, как сильно и безудержно горит его тело. Кровь струилась по жилам жарким фонтаном, готовая кипеть от ощущений. Сейчас и только сейчас юноша осознал какую власть над ним имеет человек напротив. Каждое его слово ‒ утешение, каждый вздох ‒ милость, каждый жест ‒ награда. Тело само тянулось ближе к нему, любая мысль была связана с его великолепием. Гу Юнь презирал богов, но сам не ведал, что в чужих глазах является самым, что ни на есть божеством. Раскинувшись пред своим возлюбленным, Чан Гэн ждал от него действий. Было всё равно что тот предпримет, юноша с гордостью вынесет любой удар, с радостью подставив другую щеку. В свете пары свечей и луны, обещающей хранить чужие тайны под покровом ночи, Гу Юнь нарочито медленно спускал по покатым плечам ткань своих немногочисленных одежд. Он не одарил Чан Гэна и мимолетным взглядом, зато ловко оседлал его бедра, нарочно устраиваясь поудобнее, скрывая злорадствующую улыбку волной волос, цвета свежих чернил. Без того фарфоровая кожа Гу Юня выгодно подсвечивалась холодным блеском ночных светил. Он упер руки над головой возлюбленного, словно кот выгибаясь в спине, чтобы добраться до его лица, при этом пройдясь телом по чужому возбуждению и напряженным мышцам. Чан Гэн неприкрыто стонал от этой малой близости, которая была милостью со стороны его мучителя. Он попытался выгнуться навстречу, получить чуть больше того, что ему дозволили, но, очевидно был остановлен. ‒ Возьми меня, Цзыси… ‒ в мольбе юноша притянул Гу Юня за затылок для отчаянного поцелуя, в очередной раз подтверждающего его желание отдаться без лишних слов и размышлений. Гу Юнь не стал отказывать, отвечая ему с грубой небрежной страстью. Всё, чего он хотел сейчас ‒ довести человека под собой до исступления, чтобы тот открыл все свои грани, в том числе самые уродливые, скрытые от любого другого. И признаться, у маршала это неплохо выходило. ‒ Ты не знаешь, о чем просишь, ‒ Гу Юнь выпрямился, сидя на нем, сжимая тело под собой в тисках своих бедер. Распущенные волосы послужили ширмой, скрывавшей двоих от остального мира, давно ставшего чуждым и отдаленным, ‒ Докажи, что ты мой, и тогда я подумаю о том, чтобы удовлетворить твои грязные мечты, ‒ прохладные кончики пальцев с нежностью оглаживали открытую шею, давая повод расслабиться, однако к концу фразы рука встала поперек горла, с силой вдавливая в кровать, вновь указывая на положенное место. ‒ Твой! ‒ прохрипел Чан Гэн и закашлялся от недостатка воздуха. Гу Юнь чувствовал под своей рукой судорожные сглатывания, биение пульса под кончиками пальцев, дрожащие, срывающиеся попытки говорить ‒ всё это было в его власти. Именно в этот клокочущий опасностью момент взгляд уцепился за заждавшуюся бутылку вина. Естественно Гу Цзыси не стал отказывать себе в манящем удовольствии, что только больше накаляло свинцовое напряжение, стоящее в воздухе. Он нагло и бесцеремонно открыл бутылку и начал пить прямо из нее. Жадно и с хищной ухмылкой, тронувшей его бледные губы, Гу Юнь лакал вино, стекающее по подбородку и струящееся тонким потоком по открытой, специально выставленной напоказ шее. Алая тропинка плавно вырисовывала узоры на бледном теле, а сам Гу Юнь в это время дразняще елозил ягодицами взад-вперед, стимулируя жажду, но не давая и капли власти, ни намека на удовлетворение. Силуэт этого божества представлял собой воплощение самых темных желаний, и как же невероятен он был в собственной порочности… Это заставляло Чан Гэна глотать слова, подкатывающие к глотке, он понимал, что был не в силах прокомментировать происходящее. Но теперь всё внимание его мучителя было приковано к проклятому вину, а не его персоне, что прорывалось в тихом жалобном скулеже, просящем обратить взор на что-то более важное, чем распитие горячительного напитка. Гу Цзыси наслаждался этим. Своей отточенной невозмутимостью, его отчаянным возбуждением и властью отнимать у него даже такие вещи как воздух и внимание. Он вновь поднес бутылку к губам. И тут император, доведенный до предела собственным возлюбленным, своими яростью, уколом обиды и жаждой, дернулся и выбил напиток из чужих рук. Бутылка выскользнула, прокатившись сначала по торсу Чан Гэна, а после с громким стуком упав на пол. Аньдинхоу медленно проследил глазами за своим утекающим наслаждением и вернулся к другому, не менее горячему и сладкому. В его выражении Чан Гэн ожидал заметить укор, если не гнев, но уловил что-то гораздо более глубокое и беспощадное. ‒ Плохой мальчик, ‒ Гу Юнь опустился к пылающей груди, опаляя ее своим тяжелым дыханием, ‒ Я слишком тебя разбаловал… ты стал чересчур расточительным, ‒ этот голос… густой, как смола, но одновременно острый, как нож, оставлял на сердце царапины, а язык, ‒ грубоватый и влажный, ‒неожиданно опустился на кожу, отпечатывая свой горячий след и одновременно собирая капли расплесканного вина. Чан Гэн прогнулся в пояснице, желая продлить это ощущение, тогда Гу Юнь без стеснения обхватил губами его сосок, сжимая пальцами другой. Отзывчивые вздохи на грани с поскуливаниями были музыкой для обостренного слуха Аньдинхоу. Признаться, он сам уже не чувствовал времени — только глухой пульс в паху, слабость в пальцах, и тело под собой, уже давно отстранившееся от воли. ‒ Ещё… ‒ только и мог повторять Чан Гэн, пока Гу Юнь не затыкал его настойчивыми поцелуями, ‒ Цзыси, возьми меня, ‒ продолжал он шептать в исступлении. Двигаясь губами в районе шеи и груди ‒ там, где скопление вина и… шрамов было наиболее крупным, Гу Юнь сводил Чан Гэна с ума. Рубцы покрывали рельефное тело юноши, проглядываясь в совершенно разных местах. Это всегда вызывало в Гу Юня смесь слишком смешанных чувств: от жалостливой нежности до ненависти к обстоятельствам и людям, оставившим на его возлюбленном эти отпечатки. Он мельком задумывался о том, насколько же хрупкое человеческое тело, как легко его сломать, и какой смелостью нужно обладать, чтобы доверить его другому. Воля Чан Гэна, ‒ если потуги сохранять частички разума можно было считать остатками воли, ‒ размокала под влажность чужого языка, тело плавилось под умелыми ладонями, так правильно сжимающими талию и давящими на вздымающуюся грудную клетку; рассудок таял под дерзостью властных слов, сковывающих не меньше, чем сильные руки. Игнорируя эти мольбы, Гу Юнь продолжал делать, что ему вздумается. Впрочем, в жизни он был точно таким же. Он вылизал тело Чан Гэна вдоль и поперек, пересчитал языком каждую линию пресса, измучил грудь, чередуя на ней влажные прикосновения и укусы обнаженными клыками, сделал всё возможное, чтобы ни единого следа вина на дрожащей коже не осталось, но так и не спускался ниже. ‒ Мне нужно, Цзыси… ‒ метался Чан Гэн из последних сил, молясь на его снисходительность. Воздух у его лица всколыхнулся, чужие пальцы схватились за подбородок, утягивая наверх. ‒ Я лучше знаю, как тебя любить, ‒ твердил Гу Юнь, и этих словах не было лжи. Часто Чан Гэн сам не понимал, чего хочет его больной разум, и именно Гу Цзыси всегда знал, что тому требуется, только он знал, что ему нужно, всегда предугадывал его самые низменные и непонятные желания. Наконец устав мучить возлюбленного, маршал слез с него на пару мгновений, но тут же вернулся с до боли знакомой вещицей. Шелковый пояс, откинутый в начале этой беспощадной игры, теперь плотно сжался вокруг поднятых над головой запястий Чан Гэна. ‒ Мне очень нравится эта вещица… ‒ задумчиво-низким голосом констатировал Гу Юнь, ‒ Подумай дважды, прежде чем попробуешь ее испортить. Заговорчески зыркнув в глаза Чан Гэну, маршал всё же спустился ниже, проверяя, понял ли тот это недвусмысленное предупреждение. Повторять дважды юноше не приходилось, он оставил связанные руки наверху, пальцами цепляясь за резное изголовье кровати. В искусных руках Гу Юня, как по волшебству, оказался флакончик с маслом. После столь долгих прелюдий, он наконец перестал церемониться. Два пальца вошли в податливое тело, начиная быстрые движения, работающие на растяжение, нежели ежеминутное удовольствие. Впрочем, Чан Гэну хватало и этого, чтобы руки, цеплявшиеся за изголовье, побелели от напряжения. Весь он сжимался вокруг пальцев, толкающихся упорно, но недостаточно глубоко, чтобы сменить мучение на удовольствие. Попытки насадиться самому пресекались Гу Юнем, перекладывающим большую часть веса на руку, упирающуюся Чан Гэну в грудь. Эта нескончаемая пытка, казалось, длилась вечность… Гу Юнь в нетерпении набросился на его губы жадными поцелуями, словно путник, изнывающий от жажды, желающий затушить в себе этот негаснущий пожар, однако человек под ним вовсе не был спасительным источником, напротив ‒ маслом, помогающим огню быстрее и свирепее распространиться. Судорожные вздохи и приглушенные стоны мешались с дождливыми звуками темной улицы. Пальцы быстро покинули разгоряченное тело. Гу Юнь всем телом приник к груди Чан Гэна, желая в полной мере почувствовать его готовность и дрожь. Убедившись, он дернул юношу вверх за руки, чтобы тот осел на кровати. ‒ На колени. ‒ от этого громогласного приказа глаза Чан Гэна испуганно распахнулись, но продлилось это не более секунды. Он повиновался, но не успел опомниться, как Гу Юнь развернул его лицом к окну, открывающему вид на двор поместья Аньдинхоу. Маршал прижал его спину к своей груди и, отодвинув волосы, впился в шею зубами. Его руки гуляли по телу Чан Гэна с новой силой, ласкали его до предела, пока одна не остановилась на возбужденном члене. ‒ Ммм! ‒ Чан Гэн, не сдерживаясь, простонал, пытаясь обернуться на возлюбленного, бесстыдно вытворяющего с ним такое. Однако его желание тут же было пресечено. ‒ Кто разрешал тебе оборачиваться, щенок?! ‒ низким хриплым голосом Гу Юнь пленял остатки его воли, ‒ Смотри вперед, на себя, ‒ пальцы ощутимо впивались в щеки, поддерживая за подбородок и заставляя держать голову в одном положении. Голова пошла кругом, нечеткие размытые фрагменты творящегося безумия отражались в темном окне, за которым изредка раздавались праздничные возгласы. Эта поза, это место… хоть и малый, но шанс быть услышанными, замеченными… это должно было пугать, но, очевидно, щекотало нервы, лишь подстегивая на всё более отчаянные действия. Их сплетенные, распаленные и влажные от пота и ласк тела терлись друг о друга так, что несомненно оба чувствовали обоюдное возбуждение каждым цунем. Гу Юнь без предупреждения наклонил Чан Гэна вперед, открывая себе больший доступ к его ягодицам, но при этом придерживая за талию, чтобы тот смог удержать равновесие. Он вошел разом почти до основания, так, что Чан Гэн тут же выпрямился струной, закусывая губу до крови. Произведенный эффект явно понравился Гу Юню, он начал двигаться в умеренном темпе, держа одну руку на горле возлюбленного, а другой лаская его грудь. ‒ Смотри, на себя… Этого ты так хотел? ‒ спрашивал Гу Юнь, вгоняя усерднее, глубже, ‒ Отвечай! ‒ рука сильнее сжималась на горле, но не удушая, а утверждая свою власть. Чан Гэн не мог оторвать влажный взгляд, его бедра дрожали в такт каждому проникновению, переставая держать. В отражении он видел свою запрокинутую голову, раскрасневшееся лицо с полуоткрытыми распухшими губами, покусанными до небольших ранок, и затуманенным, безвольным взглядом, молящим, чтобы Гу Юнь выбил из него всё, что мог. Собственное тело, обычно такое собранное и подтянутое, теперь выгибалось в немом стоне, покорно следуя за каждым резким толчком Гу Цзыси. ‒ Да… ‒ пытался выдавить из себя император. ‒ Громче! ‒ вторил его несчастным попыткам маршал, заставляя сжиматься под командным тоном. ‒ Да, да этого!! Дай мне ещё, Цзыси… ‒ остервенело тряся головой, Чан Гэн нечленораздельно лепетал слова подтверждения. ‒ Нравится? ‒ самодовольно спросил мужчина, вонзаясь с особой силой и чувственностью, видя в отражении гримасу боли, утопаемой в наслаждении. Не дожидаясь ответа, он продолжал говорить, ‒ Тогда кричи. Покричи для меня, чтобы вся Великая Лян узнала, кому принадлежит их император! Эти слова были настолько унизительными, насколько возбуждающими, проникающими в самые глубины больного сознания Чан Гэна, мечтавшего об этом не одну ночь. Толчки продолжал набирать темп, ещё немного и ноги юноши явно отказали бы держать вес его обессилевшего тела. Даже руками он не мог себе помочь, лишь беспомощно прижимая их к груди, сжимая пальцы в крепкий замок. Сходя с ума от трения и глубины проникновения, Чан Гэн не стал упрямиться, разбивая тишину своими развязными стонами. В какой-то момент Гу Юнь почти полностью вышел, чтобы снова одним нетерпеливым рывком насадить его на себя. Из глотки Чан Гэна вырвался особенно пронзительный крик и, признаться, Гу Юнь всем своим существом ощутил, что это было чертовски возбуждающе. Обессиленно Чан Гэн наклонился вперед, опираясь локтями на край кровати. Гу Юнь следом прижался грудью к его широкой спине. Губами он коснулся уха, проводя кончиком языка по ушной раковине. ‒ Хороший мальчик, ‒ резонируя с похвалой, впервые раздавшейся за эту ночь, слуха коснулся звонкий шлепок, пришедшийся на ягодицу Чан Гэна, ‒ Кончи для меня. Это разрешение наконец отпустить себя не могло быть проигнорированным. Чан Гэн содрогнулся в его руках и оргазм почти сразу накатил на обоих одной волной. Немного отдышавшись в тишине, они потихоньку приходили в себя, возвращая власть над собственным сознанием. Оба чувствовали себя измотанными в усмерть, но были довольны, как никогда прежде. Спустя некоторое время они отлипли друг от друга, сваливаясь в кровать без сил даже ворочать языком. Чан Гэн до сих пор хрипел, похоже, сорвав голос, а Гу Юнь ощущал отчетливое жжение в ладони. Забеспокоившись, не переборщил ли он в порыве страсти, Аньдинхоу обратился к возлюбленному: ‒ Ты в порядке? Я был не слишком жесток? Чан Гэн еле заставил себя развернуться к нему лицом, недоверчиво смакуя вопросы в помутившемся сознании. ‒ Это был лучший мой новогодний подарок, ‒ вполголоса сказал он, прижимаясь ближе, ‒ Дари мне такое почаще… ‒ с этой фразой оба выдохнули, со спокойной душой прикрывая слипающиеся веки. Они уснули далеко не в лучшем виде, потрепанные и мокрые от пота, на полу валялась недопитая бутылка вина, а луна за окном горела от стыда… Однако это всё неважно. Пусть праздничная ночь укроет их пологом тайны, утро обернется лишь волнующими сердце воспоминаниями, а с наступлением весны откроются сердца и пущие страсти!