Requiem

      В отчуждённой реальности, где страдание стало языком общения между Богом и человеком, он приходил напоминать: даже мука может стать формой веры, которую исполняет оргáн, наполняя её похоронным гимном человечности.              Лязг цепей нещадно оглушал бесконечность темницы мученика. Алое мелководье расплывалось кровавой рябью, ласково льнуло к оголённым пальцам ног — резало мелкими потоками, впивалось в онемевшие конечности и ставало почти что родным. Звон металла сковывал нагое тело, впивался шипами и оставлял после себя истерзанные отметины: цепи с его кожи не спадали никогда. И он уже не наделся, что спадут.              Ими обмотаны хрупкие, тощие кости, которые, кажется, и вовсе лишились плоти: она слиплась со ржавчиной заточения настолько плотно, что если попробовать снять цепи, то придётся лишь отдирать их вместе с кожей. Он давным-давно стал единым целым со страданиями этого пространства. Оно брызжет его же кровью и смердит обречённостью, которая растворилась грязным месивом в душе, где погибла последняя, дарующая малейшую надежду мысль.              — Уходи, — истощение еле-еле вылезало из горла словами. Он их выплевывал из себя что есть мочи, лишь бы утихомирить мучения. Хотя бы для нутра: оно кровоточит не меньше, чем плоть, расцветающая пурпуром ссадин.              — Не хочешь моей компании? — остатками уцелевшего сознания Фил слышит взмах крыльев сзади. Истерзанную кожу, к несчастью, всё ещё не лишившую чувствительности, обнимает ветерок прохлады, кой смахивает капли крови с запястий. Те разбиваются об багряность мелководья, но не распускаются желанным облегчением. Присутствие того, чей нимб оказался тлеющим, никогда не вызвало чего-то схожего с человеческими чувствами. Всё, чем питался его разум, шло от кровожадных рук Дьявола, а он лишь помогал этим наполняться.              Мира вливал ненависть в чужую глотку, кости которой выпирали и рвались сквозь кожу остриями, насильственно. Его задачей было переполнить чашу так, чтобы края не смогли удержать силу проросшей боли. Боли, которая от безысходности обретёт в его изнемождённом разуме смысл. Будет вспыхивать признанием и целью. Займёт место отмершей частицы души.              — Я знаю, как едким бывает одиночество. Уверен, что жаждешь прогнать меня? — каждая буква сочилась из уст ангела мелодией, доводившей Фила до исступления. Исступление — страданием. Агония, воссозданная речами ангела, струилась водопадом, залазила под кожу и считала позвонки. Один, два, три… Счёт прекращался каждый раз, как истошный крик выдавал слабость смертного, опуская его всё ближе ко дну.              Мира заявляется к нему бесчисленное количество раз, но никогда не приносит с собой то, что успокоит раны, сгнивающие под напором оков. Наоборот, он раздалбливает их сильнее, но не физически. Рвётся куда глубже: в голову, где от здравости ума осталось одно безжизненное название — такое же иссякшее, как тело Фила, парящее над разводами собственной крови в воде.              Потерявшись в терзаниях мыслей и пленяющей боли заточения, он не считает, сколько уже корится мучениям. Дни? Недели? Месяцы? Годы? Всё время, проведённое в издыхании безжалостных истязаний отображается выпирающими рёбрами, на которых засыхают остатки крови. Впалые от голода щёки перетекают в бесконечную синеву под глазами, защищённую слипшимися от слёз ресницами. Он принял лик ужаса, которым откармливает его ангел.              Лицезрея впервые взмах белоснежных перьев Филу хотелось верить, что к нему спустилось спасение Божье, унюхавшее людскую тяжесть. Он заворожённо глядел, как те разгоняются над мелководьем, пока в такт с ними мерцает нимб над тёмной гущей волос ангела. Изящные изгибы нагого тела существа укрывала тонкая материя, ставшая единственным одеянием. Но крылья за его спиной сулили не очищающее благословение, а прогнившее страдание. Ангел был не благодушным посланником Святого, а верным псом Отца Лжи, непреклонно склонившим голову пред его могуществом, обрекавшим смертного на вечный непокой.              Мира и сам был заложником пучины Отца Лжи — Баала — служащим во благо собственной выгоды. Она крылась не лишь в муках Избранного смертного, а в прожитых столетиях в одинокой темнице. Баал воспитал в нём равнодушие к страданиям: чужим и собственным, посему боль известна для него не издалека: она — его крылья. Но он совсем не злодей — всего-то орудие безысходности, питающее жажду к собственным интересам. Падший свет, переплавленный жестокостью под свой лад.              Первое время Фил топился в раздумьях, чем его душа тянет на Избранного — на рождённого страдать. Но все мысли выпархивали спешащими бабочками из головы сразу же, как Мира требовательно натягивал цепи, улавливая каждый вздрог конечностей Фила. Он не наслаждался этим — он был должен сеять и пожинать ненависть, сочащуюся из ран на теле смертного.              Сознание сгнивало в темноте одиночества и боли. Мира являлся и добивал: давил на всё, к чему выла людская душа. Заставлял глотать всё, чем давился и без того удушённый организм. Ведь чем больше страданий принесёт и утрамбует, тем быстрее освободится сам.              Склоняясь над ухом, ангел шептал: — Ты так и остался лишь использованным, бездушным механизмом, — и видел, как издевательские нотки его голоса побуждали ненавидеть истязателя. Как принуждали питаться пытками, лишь бы держаться в сознании. Хотя, покоя Фил не находил даже когда закрывал глаза. Голос, принуждающий биться в круговороте терзаний, никогда не вылазил из мозга: вырастал в нём гнилью. Его слова раскатывались громом, пронзали физическую оболочку Фила вспышками, выворачивали наизнанку и насаживали полуживые органы на стержень боли, словно бусины на нитку.              Являясь пред смертным, он и был олицетворением мук.              С каждой встречей Мира лишь сильнее укреплял в нём ненависть: неумолимо стягивал оковы, приводя изнемождённое тело в чувство. Метал щипал свежие раны — Фил стонал, кричал, но ангел усмирял его порциями страданий. Вязкие и мерзкие, они подавались холодными и лезли через силу. Они опустошали, душили. Тогда Фил начал терять осознанность.              Тогда боль стала смыслом. Ясным и основным. Мира помогал этому ростку взойти: удобрял истощением людского внутри души смертного.              Ангел перестал видеть эмоции в ранее умоляющем взгляде. Они сменились бездной: всепоглощающей и больше не кричащей. В нём потухал человек, чьи отблески оставались лишь на физической оболочке. Хотя и та скоро потеряет первоначальный облик, превратившись в кучку грязи, пропитанной кровью истязаний.              Мира наполнял людскую голову порочным: показывал и убеждал, как боль необходима, а после улавливал, насколько смертному претит понимание этого. Ведь день за днём он внимал всё больше, ощущал больше. Мирился с омерзительным осознанием, что жестокость нужна: она пытается вылиться океаном из растерзанных вен и поглотить всё уцелевшее.              Ангелу приходилось нашептывать пересказ каждого ранимого момента из жизни смертного. Они звенели в голове нескончаемой мантрой, а он не имел сил выдавить из себя даже малейший писк. Ненависть вырастала в организме второй кожей. Пытки были извращёнными и далеко за гранью человеческой выдержки, но Мира умело балансировал: тащил за шкирку до обрыва целостности разума, а после откидывал назад. Раз за разом.              Он останавливался тогда, когда Фил залегал на самое дно. Продолжение было за Дьяволом: он ломал смертному кости, сдирал кожу и выдирал сосуды. Всё происходившее, конечно, было ложью, но боль жгла по-настоящему. Она разрасталась и чёрными венами, вила ветви в фарфоровую плоть к самому мозгу. Выгрызала себе место среди трезвости рассудка, пока сознание разливалось в предсмертном крике. Филу суждено стать алтарем, на котором свершился заключительный ритуал боли.              Так звучит Реквием.