Я знаю

— Ой, блядь. Опять этот пидор. Мы сидели у самого входа в аудиторию — на стратегических местах, где меньше всего шанс, что кто-то вообще обратит на тебя внимание. Я не успел позавтракать, и в животе противно урчало. Кофе из автомата не помогал — наоборот, после него стало только хуже и начало тошнить. Почему-то самые скучные и самые душные пары всегда ставили на восемь утра — то самое время, когда мозг едва справляется с тем, чтобы вообще функционировать. Но, видимо, кто-то в деканате искренне считал, что два часа статистики в это время — отличная идея. Чанбин, сидящий рядом, выглядел свежим, как майская роза. По его словам, он уже сходил на тренировку, потаскал железо и теперь был готов «прокачать мозги». Я же искренне считал, что единственное, что стоит моего внимания в восемь утра — это подушка.  Объект его негодования прошёл прямо перед нами — в метре, не больше — и, скользнув по мне коротким взглядом через плечо, пошёл наверх. Феликс Ли. Он был каким-то инфлюенсером — снимал дикие макияжи в тикток, а ещё, кажется, стажировался в какой-то музыкальной компании. Тусовался исключительно с девчонками, которые его просто обожали и на перерывах бегали к нему стайками, чтобы он показал, как правильно уложить челку. На первую пару он обычно не являлся, но если уж приходил — то с размахом. Сегодня, например, заявился в шубе из ярко-розового искусственного меха и тёмно-оранжевых очках. Казалось, будто он зашёл на учебу прямо по дороге из клуба — и я бы, пожалуй, в это поверил, если бы не знал правды. — Ну и прикид, — сплюнул Чанбин, глядя, как за Феликсом семенит его свита — Наён и Ханыль, ещё две университетские звёздочки. Они тоже были при полном параде, но ничто не могло затмить Феликса и его наряд цвета взбесившейся Барби. — У нас в Ансане за такое кабину сносят. Вообще не понимаю, кому это может нравиться. — Бинни, будь другом, помолчи, а? — лениво отозвался я, стараясь не подать виду, что именно мне такое нравится. И что, знал бы ты, дорогой друг, с кем я провёл эту ночь — снес бы кабину уже мне. — Не собираюсь я молчать. Мне жизненно необходимо знать, как там твоя блондинка, — он стукнул меня кулаком в плечо и заговорщицки наклонился. — Она иностранка? Я тяжело выдохнул и украдкой взглянул на Феликса, который щебетал в верхних рядах аудитории и, казалось, не замечал меня вовсе. Я уже почти отвернулся, когда он вдруг тоже посмотрел вниз — прямо на меня. Наши взгляды встретились, и меня будто прошило током. Он едва заметно улыбнулся и снова повернулся к Ханыль. Я почти физически почувствовал, как начинаю краснеть. — Нет, — сказал я, опуская глаза. — Не иностранка. Я, Бинни, уже месяц сплю с парнем и не абы с кем — а именно с Феликсом, которого ты так отчаянно презираешь. И мне это, честно говоря, чертовски нравится.  — Ну, буфера-то у неё… да? — хихикнул друг, а я чуть не расхохотался.  Нет у него никаких буферов. У него сухая впалая грудь и татуировка  под животом в виде двух маленьких ангельских крылышек. Еще у него маленькие аккуратные соски, которые я просто обожаю целовать. Он тогда очень смешно стонет и просит больше — чтоб я ушел еще ниже. А еще — чтобы я не прекращал.  Об этом не знает никто — даже его вездесущие подружки, которые, казалось, знают все последние сплетни. Они понятия не имеют, что вчера во время долгого перерыва он мне отсасывал прямо в университетском туалете, пока за дверями кабинки кто-то переписывал конспект и курил айкос в вытяжку. Мне только оставалось зажимать рукой рот, чтобы не проронить ни звука, пока я кончал ему в рот. Чанбин не знает, что позавчера мы ходили в кино — но так и не поняли, какой там был фильм, потому что все два часа целовались на задних рядах. Кинозал был полупустой, и упустить такой шанс было бы просто преступлением. Никто не знает, что Феликс плачет, когда смотрит тиктоки с котами и стариками — потому что ему жаль и тех, и других. Никто не знает, что на завтрак он никогда не ест яйца, потому что не выносит их запах. Но это всё знаю я. Я знаю, что ему нужны таблетки, чтобы заснуть. Что он уже два года не разговаривает с отцом. Что его почти отчислили, и стажировка в компании не сулит ничего — ни связей, ни будущего. Что, может быть, скоро ему придётся вернуться к матери или вообще пойти работать в бар его дяди и снять крошечную каморку в Ёндынпо, потому что из общаги его всё равно выпрут. Я знаю, что он любит, когда я перебираю его волосы одной рукой, пока рисую. Он любит, когда я рисую его. А ещё — цветы.  Я знаю. И этого достаточно.