Аргументы иссякли

      Всё началось в суде с оглашения окончательного приговора. Защита едва ли не провалилась с треском. Её аргументы во многом оказались несостоятельными, так же как и версия происходящего. И как бы не сокрушался юноша, как бы не срывался его голос в попытках доказать свою невиновность, его возгласы расценивались лишь как неуважение к суду. Адвокаты же изначально понимали, что об оправдании, о котором не умолкая твердил Бальза, и речи быть не могло. Они боролись лишь за хоть какое-то смягчение приговора.       И они его добились. Неожиданно даже для самих себя. Всё изменилось будто за секунду.       Смертную казнь сменили на тюремное заключение.       Это было словно чудо.       Однако упёртый юноша не готов был мириться даже с таким наказанием. Не смог выиграть в разногласии, не смог выиграть и в суде. Все его многочисленные аргументы были грубо отклонены, а в итоге и вовсе иссякли. Голова трещала по швам, в левом ухе уже не первый и не второй раз раздавался раздражающий оглушительный звон, со временем переходящий в назойливый писк. И, казалось, не было ни одной мышцы лица, которая бы не горела тупой болью. Особенно ныли уставшие хмурится за последние несколько недель брови. Запястья уже тоже затекли и до чёртиков болели от наручников, вцепившихся в них мёртвой хваткой ещё часа четыре назад. Приглядевшись, можно было даже увидеть то, как бесцеремонно метал, теперь уже окрапленный каплей крови, содрал кожу, когда Лука особенно эмоционально старался защитить себя, позабыв про наличие ограничителей. Эти идиоты застегнули их слишком туго. И даже не удосужились ни разу проветрить зал суда за всё то время, когда проходило слушание. Мало того, что всё тело изнывало от напряжения, так ещë и сердце в таких условиях забивалось особенно сильно, а пот и вовсе лился будто при сорокоградусной жаре. Тем не менее почему-то был холодным. Или он был таким только для него? Немыслимо.       Злость, всё никак не желающая уступать смирению, не отпускала Луку даже когда того уже вели по коридору. Оглашение приговора не то что не подарило долгожданного облегчения, а лишь ткнуло лицом в грязь да в холод бетонных обшарканных заплесневелых стен, показав всю беспомощность, отбросив при этом даже малейшие амбиции и честь. И, как на зло, у этой беспомощности были свидетели, коими стал переполненный зал суда и теперь уже коридоры этого проклятого здания. Смотря свысока на сгорбившуюся под натиском надзирателя фигуру несостоявшегося молодого ученого, они будто насмехались.       Ни одного искривленного в улыбке или гримасе горя лица Бальзам не знал. Все они были как один похожи и безобразны. Они не знали ничерта ни о том, что произошло, ни о ком они плачут и над кем насмехаются. Хотелось плюнуть в лицо каждому. Из всей этой массы зверья выделился только один человек. Выделился и будто врезался куда-то на подкорку не хуже наручников в запястья. Врезался настолько, что не нужно было ни дневника, ни ручки, чтобы запомнить его по-странному близкий образ.       Высокий, бледный, с множеством шрамов словно от удара молнией, белыми короткими волосами и будто светящимися жёлтыми глазами. Альва. Чёртов Альва. Альва Лоренц. Он стоял там. Стоял и был словно не похож на себя. Бинты и рваный плащ, будто не пренадлежавшие ему, не подходили тому вовсе. Не таким он его запомнил. Или Бальза ошибся? И как раз именно таким его наставник и был всё это время?       — Неужели это ты повлиял на них? Ты оправдал меня? Неужели ты так жаждешь ошибиться вновь?       Однако высокая фигура растворилась с такой же лёгкостью, с какой и появилась. Вопросы были кинуты в толпу. Толпу, в которой больше не было этих холодных, пронзающих разум глаз.       И пусть сейчас сказать осуждённому больше нечего, руки его скованы и пусты, однако после он с превеликим удовольствием ещё раз утрет нос этому трусливому упрямцу, застрявшему в прошлом. Ведь теперь, несмотря на всю злость, кипящую в жилах, в юноше зародилось что-то вроде надежды. Второго дыхания. Теперь он точно уверен, что хочет закончить своё изобретение и даже более того. Он убеждён, что Лоренц жив. Он жив и ещё увидит свой второй крах. Увидит, насколько же сильно он ошибался.       — Я закончу наш спор. Окажу тебе милость, указав на все ошибки в твоём мышлении, мой дорогой наставник.