Мой император

Тяжёлая стальная дверь кабинета императора с глухим стуком захлопнулась, эхо отразилось от стен коридора. Тишина, густая и сладкая, как смола, обрушилась на Серафима. Он был один. В логове своего альфы. Как главный и единственный наложник императора, он имел привилегии. Он мог расхаживать по дворцу, беспокоить его императорское высочество в спальне и сопровождать в разные поездки и даже переговоры. Воздух здесь всегда был особенным — пахло озоном от работающих генераторов, дорогим дымом из редких пород дерева и непререкаемой, железной властью. Серафим медленно провёл пальцами по краю массивного стального стола, за которым альфа вершил судьбы того, что осталось от мира. На столе лежали карты, испещрённые пометками, и заряженный энергетический пистолет. Смерть и порядок. Его собственное отражение, искажённое и сломанное, уставилось на него с полированной поверхности. Юный парень с большими глазами, светлыми длинными волосами и слишком тонкими и изящными для этого мира конечностями, закутанный в шёлк цвета морской волны — милость повелителя. Остатки роскоши довоенного мира — тонкие ткани и драгоценности, контрастирующие с всеобщей грязью — только приближённые императора удостаивались такой чести. Жар, тихий и навязчивый, поднимался по его животу. Омега задумал опасную игру. Это было безумно, безнадёжно глупо, но только так он мог почувствовать себя живым. Он откинулся на массивном кресле Гидеона, стоящее во главе стола. Кожа впитала в себя тепло и запах его хозяина, его феромон, которым юноша и так давно пропах. Его рука скользнула под тонкую ткань его одеяний, ладонь легла на плоский, напряжённый низ живота. Пальцы дрожали — от страха или от желания, он уже не мог различить. Он представил тяжёлый взгляд Гидеона, пристальный и выжидающий. Представил, как тот сидит напротив, наблюдая, как его игрушка сама себя уничтожает в его троне. Эта мысль, унизительная и порочная, заставила его резко выдохнуть. Волна удовольствия прокатилась по телу. Пальцы нашли влажную, горячую плоть, но путь им преградил твёрдый металл. У омеги был пирсинг целомудрия. Тонкие, но прочные стальные колечки, соединявшие его половые губы, открывались только с помощью специального магнитного замка, который находиля у Гидеона. Они не позволяли никому его выебать, не позволяли достичь полноты ощущений, оставляя его на вечном пороге, в вечном томлении. У омеги было множество игрушек, в том числе фаллоимитаторы, но разрешение давал всегда только император. От обиды в горле застрял ком — он не мог даже этого, даже в своём маленьком, жалком бунте он был ограничен. Его пальцы бессильно потеребили холодный металл, пытаясь вызвать хоть какое-то чувство через преграду, но вызывая лишь короткие, болезненные и оттого порочно сладкие искры. Он тёрся о грубую кожу кресла, оставляя на ней следы своей природной смазки, от запаха которой почти не избавиться. Гидеон всё узнает, это не будет секретом, так и задумано. В глазах потемнело, Серафим ускорился, начиная трогать свободной рукой себя за грудь. Он пытался будто украсть собственное тело, вырвать из лап этого тирана хоть на мгновение. У него не оставалось выбора, кроме как подчиниться и стать игрушкой в чужих руках. Он ненавидел Гидеона, ненавидел своё положение, но вместе с этим не знал, что было бы с ним без альфы. Гидеон дарил ему постоянство и стабильность вместе с непередаваемыми ощущениями не только от физического контакта, но и эмоционального. Спазм прокатился по его телу, болезненный, нисколько не удовлетворяющий и оттого вдвойне унизительный. Он замер, беззвучно крича, вцепившись в подлокотники трона, пока судороги не отпустили его тело, оставив после себя лишь пустоту, липкий стыд и неприятное ощущение пирсинга. Он лежал, беспомощный и разбитый, в кресле императора, когда тяжёлая дверь бесшумно отворилась. Он не услышал шагов, но почувствовал. Воздух сгустился, наполнился безраздельной властью. Серафим замер, не смея пошевелиться, чувствуя, как стыд на его коже превращается в ледяной ужас. Как будто он не ждал этого момента. Гидеон остановился перед ним, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по запрокинутому лицу Серафима, по его растрёпанной одежде, по влажному пятну на коже кресла. Молчание альфы было страшнее любого крика. — Моя игрушка решила поиграть без спроса? — его голос был тихим и ровным, и от этого было лишь страшнее. Он медленно обошёл кресло. Пальцы альфы скользнули по кожаной спинке, там, где несколько минут назад выгибалась спина Серафима. — Ты забыл своё место, забыл, кому принадлежит твоя плоть, Серафим. Сильная рука схватила его за запястье, верёвки, прочные и мягкие, туго обхватили сначала одно, потом второе, притянув их к подлокотникам массивного кресла. Затем верёвки обвили его бёдра и лодыжки, приковывая к трону, лишая малейшей возможности двигаться. Он оказался распят в центре логова своего повелителя, беспомощный, открытый, униженный. Гидеон достал из ящика стола небольшой чёрный вибратор. Он включил его на самую низкую мощность и провёл им по внутренней стороне бедра Серафима, заставляя того содрогнуться. — Ты хотел ощущений, ангел, — прошептал альфа, его губы почти касались уха Серафима. — Я дам тебе их. Холодный силикон коснулся самой уязвимой, запертой части его плоти, прижался к холодному металлу пирсинга. Серафим зажмурился, пытаясь сжаться, но альфа был везде. В гуле прибора, в запахе его кожи, в верёвках, которые сжимали конечности так же сильно, как руки императора во время секса. Гидеон переключил его на среднюю скорость. Монотонная, навязчивая вибрация сильнее пронзила Серафима, не принося облегчения, лишь растравляя и без того воспалённые нервы. — Смотри на меня, — приказал альфа, схватив за волосы на затылке, и Серафим послушно открыл глаза, затуманенные слезами. Гидеон менял режимы, то усиливая вибрацию до невыносимого максимума, то ослабляя до едва заметного щекотания, не давая телу привыкнуть, сбивая с толку, доводя до исступления. Он водил игрушкой по телу, прижимал к киске, видел, как под ней по кожаном сидению растекается лужица из смазки. Слёзы текли по щекам Серафима беззвучно. Он извивался в своих путах, но верёвки лишь глубже впивались в кожу. Он пытался подавить стоны, но они вырывались прерывистыми, жалкими всхлипами. Наконец, когда Серафим уже почти потерял связь с реальностью, альфа выключил прибор. Гул сменился оглушительной тишиной, в которой звенело только тяжёлое, прерывистое дыхание омеги. Гидеон наклонился вперёд, его губы коснулись влажного виска Серафима. — Запомни, раз и навсегда, — прошептал он. — Даже твоё отчаяние, даже твой стыд — всё это моё. Он выпрямился, его рука легла на голову Серафима, словно он был пёсиком. Он и был им, в некотором роде. И император оставил его там. Привязанного, униженного, дрожащего в гигантском кресле, в центре огромной, тёмной комнаты. Тишина в кабинете после его ухода была настолько умиротворяющей, что он успел задремать. Когда Серафим очнулся, он уже лежал лицом вниз на холодном столе, руки были связаны за спиной, а ноги раздвинуты и привязаны к ножкам стола. Он ждал продолжения наказания, нового витка боли, но вместо этого услышал тихий, размеренный звук — Гидеон расстёгивал пряжку своего пояса. Шаги приблизились. — Ты был сегодня очень плохим мальчиком, Серафим, — голос Гидеона прозвучал прямо над ним, низкий и спокойный. — Но ты справился с наказанием, и, надеюсь, усвоил урок, поэтому я тебя награжу. Серафим почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Кажется, его сегодня трахнут. Пальцы Гидеона, тёплые и твёрдые, легли на его дрожащие бёдра, сжали и погладили оценивающе. Потом он услышал тихий, металлический звон. Гидеон достал магнитный ключ и просто прислонил его к каждому замочку на кольце. Кольца разомкнулись, и сжатая плоть наконец вздохнула, однако облегчение было обманчивым. — Я всегда даю тебе то, что нужно, ангел, — прошептал Гидеон, его губы коснулись позвонков на шее Серафима. — Разве меня недостаточно? Разве нужно делать это с самим собой втайне от меня? Он вошёл в него не как захватчик, а как хозяин, возвращающийся в свои владения. Медленно, глубоко, без суеты, давая телу Серафима приспособиться, почувствовать каждый миллиметр этого вторжения. Омега издал сдавленный звук. Тело откликалось на толчки и двигалось само. Волны удовольствия начали подниматься изнутри, смывая остатки сопротивления. Гидеон двигался с идеальным, выверенным ритмом, одной рукой удерживая его за узлы на предплечьях, другой легонько шлёпая по ягодицам, заставляя тело аркой выгибаться навстречу каждому толчку. Серафим плакал от экстаза. Слёзы стекали по его лицу и падали на холодный металл стола. Его стоны теперь были не отчаянными, а молящими, прерывистыми, и каждый из них был признанием власти Гидеона не только над его телом, но и над его удовольствием. Пик наслаждения накрыл омегу, чуть не лишив его сознания, и только тогда, чувствуя, как его собственность бьётся в конвульсиях у него в руках, Гидеон кончил с тихим, глубоким стоном, заполняя его, вливая в него всё до последней капли. Он оставался в нём ещё несколько мгновений, тяжело дыша, затем медленно вышел. Верёвки развязали, Серафим остался лежать на столе, не в силах пошевелиться, опустошённый и вымотанный. Довольный. Гидеон отошёл, поправил одежду. В его руке блеснул ключ от пирсинга. — Запомни, — он принялся вставлять кольца обратно, застёгивая. — Даже твоё удовольствие принадлежит мне. Ты получаешь его только тогда, когда я решаю, что ты его заслужил. Половые губы не могли полностью сомкнуться из-за пирсинга, но было очень сексуально наблюдать за тем, как из омеги вытекает семя. Когда-нибудь он дождётся его точки, чтобы повязать окончательно, оплодотворить своего любимого и непослушного наложника.