Black Hole

Морти утопил всю свою блядскую браваду, когда столкнулся с гневом матери. Он опять пришел в дыму и с запахом космоса. С синяками на руках, когда Рик вжимал его в тарелку, трахая, что матери знать не нужно абсолютно. Морти восемнадцать. Но сейчас Морти чувствует себя нашкодивший пиздюком, а не «щенком Санчеза» или даже Смитом из ледяного вакуума, что крошит пришельцев, нюхает инопланетный кокс и собирает бомбы. Он смотрит в пол, чувствуя как алеют уши под тяжелым взглядом Бет. — Почему ты не написал? — отточено спокойно начала мать. Морти сглатывает. Сжимает дрожащие от очередного отхода пальцы в кулак. По спине течет липкий пот. — Я.. — хрипит Морти. — Я.. Мы.. Там не было связи. М-мам, мне... мне жаль, что я опоздал на ужин. Морти дырявит взглядом ковёр. Узоры переплетаются, он вычленяет их по цветам. Нет, ему не жаль. Но он, блять, до сих пор боится свою мать, даже умея собирать из жвачки и батарейки бомбу и пить инопланетную бурду, что те зовут алкоголем. Он может объяснить теорию кротовых нор, но не может объяснить, почему его глаза по утрам красные, а под ними — фиолетовые синяки бессонницы и адреналинового похмелья. Он может разобрать и собрать бластер с закрытыми глазами, но не может собрать в кучу слова, чтобы солгать матери без этой дурацкой, детской запинки. Бет не двигается. Она стоит, скрестив руки, и ее молчание — это вакуум, высасывающий из комнаты весь воздух. Оно громче любого крика. Оно напоминает ему тишину после взрыва звезды. — «Там не было связи», — повторяет она наконец, и каждое слово, словно удар. — У тебя в кармане, я уверена, устройство, способное вызвать дождь из кислоты или телепортировать тебя в любую часть галактики. Но отправить матери сообщение? «Мама, я жив, вернусь к ужину»? Нет. Для этого нет технологий. Морти чувствует, как по его спине пробегают мурашки. Он хочет сказать: «Мама, ты не представляешь, какая там была связь». Хочет рассказать про помехи от нейтронной звезды, про пиратов, которые глушили каналы, про то, как Рик... как Рик... Как Рик прижал его к холодному стеклу иллюминатора, пока за спиной у них рвалась в сантиметрах сверхновая, и шептал ему в самое ухо, сдавленно, не своим голосом: «Д-держишься, Морти? Держись, блять, крепче». И Морти держался. Не за стекло. За этот голос. За этого ублюдка. И мысль о мясной запеканке, о матери, о свете в окне их дома казалась тогда миражом из другой, невероятно далекой и наивной жизни. Нереальной. — Извини, — снова бормочет он, и ненавидит себя за эту слабость. Он — осколок Рика, заточённый в теле испуганного подростка. Цистерна яда с душой щенка, которого до сих пор корёжит от материнского взгляда. В дверях гаража появляется силуэт. Рик. Он прислонился к косяку, бутылка виски болтается в руке. Он наблюдал. Слушал. И теперь его лицо — маска холодной, отстраненной амнезии. — Отстань от парня, Бет, — его голос режет тишину. — Мы к-копались в двигателе. Хуйня заела. Чуть не взорвалось. Было не до смс. Он смотрит на Морти не как на любовника или сообщника. Смотрит как на неудачный эксперимент. Как на сломанную игрушку, которую надо защищать из чисто практических соображений — свои же вложения жалко. Бет поворачивается к нему. Ее гнев находит новую цель, более привычную, более прочную. —О, конечно! Всегда «чуть не взорвалось»! Чуть не сдох! Чуть не потерял конечность! А ты не мог бы, отец, хоть раз подумать, что он еще... — Ему восемнадцать, Бет! — Рик внезапно взрывается. Это не наигранный гнев. Это что-то настоящее, глубокое и едкое. — Он не «еще»! Он уже! Он м... — он спотыкается на слове, заглатывает его. Не «мой». Никогда не «мой» при ней. — Он уже видел такое, от чего твой мозг вытек бы через уши. Так что хватит с ним нянчиться. И с меня — твоих истерик. Он отпивает из бутылки, его глаза, стеклянные, встречаются с взглядом Морти на долю секунды. И в них нет ни любви, ни нежности. Только понимание. Братство по оружию. Соучастие в этом вечном, ебучем вранье. — Иди умойся, — бросает Рик Морти, уже отворачиваясь. — От тебя пахнет плазмой и страхом, что мамочка ругается какой ты хуевый сын. Морти, оглушенный, проскальзывает между ними — между ледяным молчанием матери и ядовитым сарказмом деда. Он бежит в ванную, запирается, включает воду. Он смотрит на свое отражение в зеркале. Бледное лицо. Синяки под глазами. Взгляд, в котором плавают обломки галактик и детский, невыносимый стыд. Он тычет пальцем в грудь своему отражению, пародируя жест Рика. Его шепот шипит на стыке кафеля: —Ты — ебаный циничный ублюдок. Цистерна яда, что разъедает окружающих. Ебаный кусок идиота, что жрёт колеса, чтобы по приколу впасть в трип и уйти от адского супа в мультиверсе. Ты видел, как умирают звезды. Взрывал планеты. Ты... ты трахаешься с Риком Санчезом на груде инопланетного хлама. Но отражение не верит. Отражение видит только мальчика, который опоздал на ужин и боится маминого гнева. Оно видит щенка. И самое ужасное, что где-то глубоко внутри, в самой своём ошметке души, этот щенок... рад этому. Потому что быть щенком Санчеза — это ужасно, больно и токсично. Но быть просто Морти Смитом, который боится матери... это как-то по-человечески. И это, блять, почти что нормально. Почти.

***

— Я.. Я починил ту х... Морти запинается, мысленно даёт себе пощечину. Отводит взгляд от матери. Материться перед матерью до сих пор было стыднее, чем нюхать очередную дорогу с верстака деда в гараже глубой ночью, когда все спят и они как два ебучих шпиона, ебашат дурь и трахаются. Трахаются, когда Рик шипит в ухо «Заткнись, щенок. Или хочешь, чтобы твоя мамочка услышала, как её сына трахает родной отец?». А Морти, ебаная сука, еще сильнее выгибается на встречу, глуша свой стон и слыша ядовитый смешок о испорченности из блядского рта Санчеза. Он пытается скрыть эти образы в голове и мысленно молится богу, в которого не верит, что на нем огромная толстовка и мать не может заметить ту ебаную реакцию испорченного организма Смита на эту картину. Рик прав. Морти испорчен. Он смотрит куда-то в стену, поверх плеча Бет. — То что ты просила починить. Это его способ сказать: «Прости, я мудак, но я о тебе еще помню. Прости, что я ублюдок, что трахается с твоим отцом и поэтому не отвечает на звонки. Прости, что я разочарование семьи и комок мерзости по всем правилам морали, этики и нормальности блядской Земли. И не важно, что ты этого не знаешь». Он лихорадочно шарит в кармане своих потертых джинс, вытаскивает заляпанный каким-то фиолетовым энергоследом бластер. Тот самый, с присосками. Который Бет купила на распродаже, чтобы удобнее было убирать на кухне труднодоступные места, и который сломался через неделю. Морти починил его месяц назад, просто так, в одну из редких минут затишья, когда Рик спал, раскинувшись на нем как одеяло, а Морти лежал и смотрел в потолок, чувствуя тяжесть этого тела на себе и думая, что даже в этом аду есть какие-то странные, сломанные моменты покоя. Он протягивает бластер. Рука чуть дрожит. — Вот. Держи. Бет смотрит на него. Ее взгляд — это не просто гнев. Это что-то более сложное и острое. Разочарование, прошитое стальными нитями материнской тревоги. Она не берет бластер. Её глаза бегут по его лицу, выискивая улики. Синяки под глазами — от усталости или драк? Дрожь в руках — от страха или отходняка? Запах, который он принес — озон и что-то еще, металлическое, чужое. — Ты починил его, — говорит она без интонации. Констатация. Не благодарность. — Пока пропадал бог знает где. Пока я звонила в полицию и больницы. Пока думала, что найду тебя в канаве. Морти сжимает челюсти. Канава. Он видел канавы на планетах, где они были из жидкого азота и в них плавали кристаллические трупы. Он видел канавы из лавы и из чистого страха. Земная канава с мусором и дождевой водой кажется ему теперь уютной, почти идиллической перспективой. — Я же сказал, мы... — начинает он, но Бет резко взмахивает рукой, обрывая его. — Не надо! Не надо еще раз про двигатель и про «чуть не взорвалось»! — ее голос наконец срывается, в нем появляется та самая, знакомая с детства, истерическая нотка. — Я не идиотка, Морти! Я вижу, что с тобой происходит! Ты... ты исчезаешь. Ты возвращаешься другим. От тебя пахнет... опасностью. Ты смотришь на мир так, будто он тебя ненавидит, и ты платишь ему той же монетой. Она делает шаг вперед, ее палец направлен на него, как обвиняющий перст. — Это он тебя так меняет? — шепотом, полным яда, произносит она. — Дед? Он... он делает из тебя второго себя? Холодного, циничного... чужого? Морти замирает. Его сердце совершает в груди сальто и падает куда-то в бездну. «Да, — хочет крикнуть он. — Да, блять, именно так! Он делает из меня себя! Он вкладывает в меня свой яд, свою вселенскую тоску, свои ебанутые принципы! И я... я глотаю это, потому что это единственное, что имеет вкус! Потому что рядом с ним я чувствую себя живым, даже когда он меня почти убивает!» Но он молчит. Он просто смотрит на мать широко раскрытыми глазами, в которых плещется паника и вина. Он — живой артефакт ее худших подозрений. Ходячее доказательство того, что ее отец — это чума, которая не щадит даже её собственного сына. Из гаража доносится хриплый смех Рика. Он все слышит. —Отличная теория, Бет! — кричит он, не появляясь. — П-прямо в точку! Я, конечно, злой гений, который решил испортить жизнь внуку! Уж точно не потому, что он сам ко мне липнет и сам н-научился всему этому! Уж точно не потому, что ему скучно в твоем идеальном, пресном, блять, мирке! Морти закрывает глаза. Каждый раз — один и тот же ураган. Одна и та же воронка, которая затягивает его и разрывает на части. Бет смотрит на него, и в её взгляде уже нет гнева. Там — поражение. И жалость. Та самая жалость, от которой его тошнит хуже, чем от любого инопланетного наркотика. — Морти... — тихо говорит она. — Просто... иди. Иди умойся. Сотри.. Сделай вид, что с тебя ушел этот чёртов запах космоса. Ужин в микроволновке. Она разворачивается и уходит на кухню, оставляя его одного в прихожей с этим дурацким бластером в руке. Он проиграл. Он всегда проигрывает в этой войне на два фронта. Он — территория, по которой ходят две самые сильные личности в его жизни, и ему достаются только воронки от взрывов. Он сжимает бластер так, что костяшки пальцев белеют. Он — испорченный товар. Щенок Санчеза. И сын Бет Смит. И эти две роли несовместимы. Они разрывают его на части каждый божий день. И единственное, что остается... это бежать обратно в гараж. К тому, кто его испортил. К тому, кто, по крайней мере, не смотрит на него с этой ебаной жалостью. К тому, для кого он — не разочарование, а просто... Морти. Его маленький ублюдок, что учится показывать зубы суке вселенной. Морти с хрустом дробит только что починенный бластер тяжелым ботинком в глухой ярости, уходя в ванную. Он слышит тихий всхлип матери и хриплый смешок Рика. Ярость уютным клубком, что давно живет где-то под диафрагмой, выдыхается через рот рыком и хлопком двери ванной такого маха, что кажется вот-вот посыплется штукатурка, а стекла треснут. Плевать. Он цепляется глазами за своё отражение. Тень, осколок. Мерзость. Не мальчик, не мужчина, а какая-то неудачная сборка из обломков Санчеза и обрывков Смитов. В глазах — не космос, а помойка, залитая неоновым светом чужого портала. Синяки под ними — не от бессонницы, а от того, что смотреть больше не на что. Веки припухли от злости, которая всегда, блять, оказывается обращенной внутрь. Стекло всё таки трещит от удара кулаком. Не от ярости. От отвращения. К этому лицу. К этому немому вопрошанию в глазах. К тому, как губы, что только что шептали «мне жаль», сейчас искривлены в животном оскале. Удар приглушенный, тупой. Зеркало не разлетается осколками, оно просто покрывается паутиной трещин, и его отражение дробится на десятки искаженных, уродливых кусков. Теперь он видит не одного себя. Он видит сонмище ублюдков. Целый легион Морти-неудачников. Кровь стекает в раковину. Алая, простая, человеческая. Та самая, что течёт и у Бет, и у Саммер, и у Джерри. Та самая, что делает его частью этой ебаной семьи, от которой он одновременно хочет сбежать и за которую готов разорвать глотку любому, кто тронет. Она капает на белоснежную эмаль, и контраст так ярок, так кричащ, что аж в глазах рябит. Вот он, весь Морти Смит — кровавое пятно на идиллической картинке американского быта. За дверью слышится вздох Саммер. Слишком, сука, понимающий. Не испуганный, не осуждающий. Просто... уставший. Она уже видела этот цирк. Видела, как её младший брат превращается из застенчивого забитого школьника в этот сгусток нервов и яда. И она, в своем подростковом цинизме, поняла это раньше всех: Морти потерян для них. Он принадлежит тому миру, что пахнет озоном и безумием. И этот вздох — последние похороны тех надежд, что он еще может быть нормальным. Морти прикусывает губу до крови. Соленый привкус смешивается с железом на сбитых костяшках. Ему не больно от разбитых осколками ладоней. Физическая боль — это сущий пустяк. Это как поцарапаться. Ему отвратительно это всё. Этот театр, где он играет все роли сразу: любящего сына, бесстрашного авантюриста, тайного любовника, сломленного подростка. Эта ложь, которая въелась в него глубже, чем любой наркотик. Это намного, блять, больнее. Он смотрит на свои окровавленные руки, на разбитое зеркало, на свое лицо, разорванное трещинами. И тихо, так, чтобы не услышала даже Саммер за дверью, он шепчет в тишину ванной, обращаясь к тому, кто сидит в гараже и, он это знает, пьет, слушая этот домашний разгром с усмешкой: — Доволен, ублюдок? Видишь, чт-что ты со мной сделал? Но ответа нет. Только тиканье воды из неплотно закрытого крана. Кап-кап. Как отсчет времени до следующего взрыва.

***

— М-Морти? — с волнением и округлившимися глазами спрашивает Джерри, видя окровавленные руки сына, что вышел из ванны. Он застыл в дверном проеме гостиной, словно олень в свете фар, его лицо — кристально чистая маска папиного беспокойства, такого же бесполезного, как и всё, что он когда-либо делал. — Чо? — с хрипом выдыхает Морти. Его глаза бегают по коридору. Мимо отца, сквозь него, к цели. Шаг. Еще шаг. В его комнате есть немного дури и, кажется, даже пиво. Не ахти. Но рвущая пустота после ярости заглушится хоть немного. Он чувствует, как капли крови с разбитых костяшек падают на чистый, дурацкий ковер Бет. Еще одно пятно. Еще один след, который придется оттирать или скрывать. — У нас игра "назови чужое имя"? Джерри? Он бросает это имя, как оброненный окурок, с таким ядовитым сарказмом, что Джерри физически отшатывается. Это не просто непочтительность. Это — отрицание. Отрицание всей его роли, его права вообще что-либо спрашивать. В глазах Морти — не подростковый бунт. Там холодная, вселенская уверенность в том, что Джерри Смит — это ничто. Мелкая сошка. Пыль на ботинках тех, кто действительно правит этим миром. А Морти? Морти — щенок того, кто может стереть эту пыль одним щелчком. — Но... твои руки... — лепечет Джерри, его паника нарастает, становится удушающей. Он видит кровь, а значит — страховые случаи, больничные, вызовы врача, счета. Он видит проблему, которую нельзя решить с помощью мотивационного плаката или жалобы начальству. — Руки? — Морти останавливается и поднимает окровавленные ладони, разворачивая их перед собой, будто демонстрируя новый аксессуар. — А, это. Не волнуйся. Это не от работы. Это от... ремонта. Случайно. — Он усмехается, коротко и беззвучно. Его взгляд скользит по лицу отца, выискивая и находя там ту самую, привычную беспомощность. — Спроси у Рика. Он... эксперт по случайным травмам. Он произносит это с таким нажимом, что между слов проступает всё: и гараж, и звездолеты, и те самые «травмы», что оставляют синяки на запястьях и рвут душу в клочья. Джерри не поймет. Он никогда не понимает. И в этом — его главная вина. Морти отворачивается и идет дальше, к своей комнате, оставляя за собой на паркете алый пунктир. Джерри остается стоять, его рот открыт, лицо искажено гримасой полного, тотального непонимания. Он смотрит на пятна крови, на захлопнувшуюся дверь комнаты сына, и слышит из гаража доносящийся хриплый кашель-смех Рика. И он понимает. Понимает, что стал свидетелем чего-то, в чем он — чужой. В своей собственной семье. Он — зритель в театре, где все говорят на непонятном языке, а на сцене льется настоящая кровь.

***

— Будешь? — Саммер проскальзывает в комнату брата с зип пакетом. Она игнорирует порезы от стекла на его руках. Она игнорирует, что зеркало в ванной разбито, а раковина в крови. Она игнорирует, что её брат сейчас разбитая тень. Она видит это каждый день. Это стало частью интерьера, как постер с группой, которую он уже не слушает, или груда грязной одежды в углу. Её цинизм — это броня, и она надевает ее каждый раз, переступая этот порог. Морти лениво свешивает голову. Его сухие губы разрезает ухмылка. Он мотает головой. В своей комнате он в одной футболке. На шее, плечах, руках — метки. Не карта приключений, а ландшафт владений Рика Санчеза. Синяки, укусы, царапины. Шея словно увенчана лиловым ошейником от удушения. Отпечатки пальцев, которые сжимали его не в гневе, а в страсти, пока он задыхался и кайфовал одновременно. Саммер игнорирует. Она в этом профи. Как Морти — профи в своем болоте лжи. Они оба научились не видеть самого страшного в этих стенах, потому что иначе пришлось бы это признать, а признать — значит сойти с ума. — Твою земную дурь? — насмешливо фыркает он. Голос хриплый, сорванный. — Это как выкурить сигарету утром. Бессмысленно и не цепляет. Он — дитя галактического отстоя. Его рецепторы сожжены веществами, от которых у инопланетного контрабандиста снесет башню. Земной травки ему хватит, чтобы, может, просто не думать о том, как пахнет мамин ужин, когда он возвращается с запахом пыли с другой стороны вселенной. Это не кайф. Это — жалкая симуляция покоя. Смит швыряет на кровать между ними блок с двумя таблетками. Матово-белые, без опознавательных знаков. Продукт верстака. Та самая «профилактика», которую Рик разработал после того, как Морти чуть не выпрыгнул в открытый космос от ломки с планеты Трикс-7. — Вот это лучше. Бери, Сам-Сам. Он говорит это без братской нежности. Это — сделка. Соучастие. Они больше не Смиты, не семья. Они — сообщники в этом доме-крепости, за стенами которого идет вечная, бессмысленная война их родителей, а в центре — черная дыра по имени Рик, которая пожирает все, до чего дотянется. И они, такие разные, нашли свой способ выживания: делиться тем немногим, что может притупить остроту этого осознания. Саммер поднимает таблетку. Она не спрашивает, что это. Она знает — у Рика нет ничего, что могло бы просто «убить». Только то, что меняет. И сейчас ей нужно именно это. Перестать быть Саммер Смит, которая слышит, как мама плачет на кухне, а папа звонит кому-то с жалобой на жизнь. Стать кем-то другим. Хотя бы на пару часов. — За что? — бросает она, подбрасывая таблетку на ладони. — За то, что не спрашиваешь лишнего, — Морти хватает свою таблетку и запивает ее остатками выдохшегося пива из банки, валяющейся на полу. Его взгляд пустой. Он уже не здесь. Он уже в гараже, хотя физически все еще тут. Он уже ждет, когда этот химический туман в голове позволит ему снова выдержать взгляд того, кто превратил его в это ходячее противоречие. Они глотают. Не глядя друг на друга. Двое детей, сидящих на краю кровати в комнате с зашторенным окном, в то время как их дом медленно разваливается на части. И самый ужас в том, что им уже почти все равно. Потому что равнодушие — это последний бастион, который они могут построить против этого ада.

***

— Развлекаетесь? Хриплый, ядовитый голос. Санчез. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку, и его силуэт кажется черной дырой, поглощающей свет из коридора. От него пахнет перегаром, озоном и едкой насмешкой. Этот момент странного, химического умиротворения между братом и сестрой слишком важен, чтобы его нарушать. Но Рик никогда не упускает возможности всё испортить. Морти даже не оборачивается. Он под кайфом и всё что ему сейчас интересно это заплести волосы сестры, что плещут огнем в его дрожащих пальцах, складываясь в сложные узоры. Саммер моргает. Лениво, заторможенно. У них обоих глаза словно бездонные дыры, зрачки расширены так, что почти не видно радужки. И им плевать. Они сидят в своем мягком мире наркоты в причудливых узорах, где волосы сестры это теплый огонь, а пальцы брата ледяные осторожные инструменты. Саммер кажется, что Морти перепрошивает ей мозг, унося от лжи, мусора и этого чертового дома. Морти кажется, что волосы сестры греют от холода космоса, что засел в нём слишком глубоко. — Угу, — наконец выдыхает Морти, не моргая плетёт узоры в волосах, греет прозябшие руки о лживый огонь. Его голос — отдаленное эхо, приглушенное химической ватой, в которую завернули мозг. Рик делает шаг внутрь. Его тень ложится на них, длинная и уродливая. Он смотрит на эту идиллическую сцену сиблинской близости с таким презрением, будто видит двух насекомых, сплетающихся в странном ритуале. — Т-трогательно, — сипит он. — Два юных дегенерата находят утешение в друг друге, пока их семейная лодка тонет в море дерьма и сожалений. Х-х-хочешь, я принесу зефир и гитару? Споем похабные песни у костра из ваших моральных устоев? Его слова должны ранить. Должны вонзаться, как иглы, и возвращать их в реальность. Но они не долетают. Они разбиваются о непробиваемый барьер безразличия, который возвела таблетка. Морти лишь глубже запускает пальцы в рыжие пряди, и Саммер издает тихое, похожее на мурлыканье, урчание. — Отстань, Рик, — бормочет она, её голос вязкий, как мед. — Мы... путешествуем. — Да-да, п-путешествуете, — Рик подходит ближе, его ботинки громко стучат по полу. Он наклоняется, его дыхание, пахнущее виски, окутывает Морти. — В глубины своей ебаной химии. Самый дешевый способ сбежать. Для лузеров. Его рука, быстрая, как змеиное жало, взмывает и смыкается на запястье Морти. Там, где заживают старые синяки и где свежие порезы от зеркала еще розовеют. Пальцы Рика холодные и цепкие. Они впиваются в кожу, не оставляя шансов на сопротивление. Морти медленно, очень медленно поднимает на него взгляд. Его глаза, затуманенные кайфом, пытаются сфокусироваться на знакомом лице. В них нет страха. Есть лишь легкое раздражение, как от назойливой мухи. — Отпусти, — говорит Морти. Его голос все такой же тихий, но в нем проскальзывает что-то... металлическое. Что-то, что он усвоил за годы, проведенные рядом с этим ублюдком. Рик усмехается. Коротко, беззвучно. Его глаза сверкают в полумраке комнаты. —А что, если нет, щенок? П-позовешь на помощь сестренку? Она, правда, выглядит очень грозно. Саммер пытается что-то сказать, но из её губ выходит лишь бессвязный шепот. Её мир из огненных волос и тишины рушится, но она слишком далеко, чтобы что-то изменить. Рик тянет Морти за запястье, заставляя его встать с кровати. Плетение распадается, рыжие пряди падают на плечи Саммер. Морти покачивается на ногах, но его взгляд теперь пристальный, ясный. Химический туман рассеивается под напором знакомого, адреналинового выброса. — Я сказал... отпусти, — повторяет он, и на этот раз в его голосе слышится рычание. Рик смотрит на него. Смотрит на это юное, испорченное им же существо, которое даже в состоянии наркотического опьянения пытается огрызнуться. И в его глазах, среди насмешки и презрения, проскальзывает нечто иное. Нечто вроде... гордости. — Х-хорошо, — неожиданно отпускает он запястье. — Играй в свои куклы. Но не забудь прибраться. Твоя мамочка не оценит новые кровавые узоры на своем персидском ковре. Он разворачивается и уходит, оставив за собой шлейф ядовитого присутствия. Дверь не захлопывается. Она остается приоткрытой, символом того, что покой в этом доме — лишь временная иллюзия. Морти стоит, потирая запястье, на котором уже проступает новый, свежий синяк. Он смотрит на Саммер, которая уже снова погружается в свой химический сон. Он смотрит на распущенные волосы. Огонь погас. Остался только холод. И знакомое, тягучее ожидание следующего взрыва.

***

— Что у тебя на голове? — холодно спрашивает Бет за ужином у дочери. Вопрос повисает в воздухе, острый и тяжелый, как гильотина. Он перерезает притворно-спокойную атмосферу ужина. Запах подогретой запеканки, который Морти ненавидит, потому что он пахнет капитуляцией и скукой. Звон вилки Джерри о тарелку. Гул холодильника. И этот вопрос. Саммер склоняет голову. Сложная россыпь косичек с вплетёнными маленькими кристаллами, что они нашли в комнате Морти, разбивается по плечам. Камни отливают фиолетовым и зеленым, словно осколки далекой туманности, застрявшие в рыжих волосах. Это красиво. Странно и инопланетно красиво. И поэтому абсолютно чужеродно здесь, на этой кухне, с ее пластиковыми цветами и глянцевыми шкафами. — Морти сделал, — её губы расслабленно тянутся в улыбке. Кайф ушёл почти полностью, погружая её в патоку безучастного спокойствия. Она не видит молнии в глазах матери. Не слышит, как у Морти застывает кусок во рту. Он сидит напротив, сгорбленный, в толстовке с капюшоном, натянутым на лоб, словно пытаясь спрятаться. Его руки, в свежих бинтах, сжимают нож и вилку так, что костяшки белеют. Бет медленно опускает свою вилку. Звук — точный, металлический. Ее взгляд переходит с прически дочери на сына. Он не просто смотрит. Он сканирует. Ищет трещины. Находит их. — Это что, новое хобби? — её голос ровный, слишком ровный, как поверхность моря перед штормом. — Плетение... космических косичек? Вместо того чтобы отвечать на сообщения? Вместо того чтобы приходить домой до полуночи? Джерри издает нервный, похожий на кряканье, звук. —Ну, Бет, дорогая, возможно, это... арт-терапия! Да! Морти выражает себя через... — он замолкает, пойманный ледяным взглядом жены. Морти не смотрит ни на кого. Он видит только свою тарелку. Запеканка ему противна. Она напоминает ему биомассу с планеты Глибб, которую ему пришлось есть, чтобы выжить. Он предпочел бы есть ту биомассу. — Саммер идёт, — бормочет он в тарелку. Его голос хриплый шепот. — Это просто волосы. — Просто волосы, — повторяет Бет. Она не истерит. Но её тихие слова страшнее любого крика. — И кристаллы? Это тоже «просто кристаллы»? Откуда они? С какой... планеты? Последнее слово она выплевывает с таким отвращением, будто это ругательство. Планета. Для неё это синоним хаоса, опасности и того, что забирает её детей и возвращает их с пустым взглядом и ранами на душе. Саммер, наконец, вырывается из своей прострации. Она видит напряжение. Видит, как Морти сжимается, словно ожидая удара. —Мам, ну что ты... это красиво. Отстань от него. — Я не отстану! — Бет резко встает, ее стул с грохотом отъезжает назад. — Я хочу понять, что происходит в моем доме. Где в одном конце коридора разбитая ванная и кровь на полу! В другом — моя дочь с... с этим в волосах! И мой сын, который не может двух слов связать, но зато может заплести инопланетные украшения! Это нормально? Это по-твоему нормально?! Она смотрит на Морти, и в её глазах — не просто гнев. Это боль. Боль от того, что она их теряет. Что они ускользают в какой-то странный, непонятный ей мир, дверь в который охраняет её собственный отец. Морти поднимает на неё взгляд. Его глаза встречаются с её глазами. В его взгляде нет извинений. Там — усталая, старая ярость. И что-то вроде вызова. — Да, — говорит он тихо, но чётко. — Это нормально. Для нас.       Он отодвигает тарелку. Встаёт. Его движение резкое, угловатое. —Я наелся. Он выходит из-за стола, не глядя ни на кого. Его уход — это не бегство. Это демонстративный уход с поля боя, который он даже не считает нужным вести. Бет смотрит ему вслед, её руки дрожат. Джерри пытается её обнять, но она отстраняется. Саммер снова опускает голову, трогая свои косы. Они все сидят за столом, окруженные едой, которая вдруг стала пахнуть не скукой, а тоской. И тишина после ухода Морти громче любого скандала. Потому что это тишина раскола. Тишина, в которой каждый понимает, что семьи, какой она была, больше нет. Остались только обломки, соединенные прической из инопланетных кристаллов и ложью, которая прочнее цемента. Морти заходит в гараж, цапает банку пива с верстака, тенью зарывается на диван в углу. Пальцы дрожат от отходняка, от выброса, от всей этой ебаной нервной встряски, что зовется «семейным ужином». Но, блять... Как же здесь тихо. Тишина в гараже — особого рода. Она не пустая, как в его комнате. Она густая, насыщенная. Её наполняет ровный гул какого-то прибора, щёлканье процессоров, едва уловимое шипение энергии в проводах. Она пахнет машинным маслом, озоном и вечным, невыветриваемым перегаром Рика. Это тишина лаборатории. Тишина логова. Единственное место, где внешний шум — крики матери, нытье отца, вздохи сестры — не может его достать. Он игнорирует смешок Рика, доносящийся откуда-то со стороны верстака. Игнорирует, что за пределами дивана в этом проклятом гараже вообще что-либо есть. Он как ебучий спутник, бессильный и выброшенный на орбиту, тянется на гравитацию своей планеты. Планеты имени Рика Санчеза. Ебаного ублюдка, циника, гения, личного кошмара, и объекта желания, о котором даже думать — все равно что совать пальцы в розетку. Обладать Риком? Хуйня, а не идея. Он — чёрная дыра, что всё пожирает. Ты не обладаешь чёрной дырой. Ты просто падаешь в неё, растягиваешься в спагетти и исчезаешь, и это единственный способ быть рядом. Но мысль всё равно, до чертиков, приятная. Потому что в этом падении — свобода от всего остального. Морти отпивает пиво. В тишине между гулом приборов его глоток звучит как выстрел. Громкий, вызывающий, похабный. Выстрел капитуляции. Позорного побега с поля боя нормальности прямо в объятия хаоса. Он сбежал от материнских упрёков, от отцовского бессилия, от сестринского соучастия. Сбежал, чтобы сидеть здесь, в логове того, кто является корнем всех их проблем, и чувствовать... облегчение. Он закрывает глаза, откидывается на спинку дивана, заляпанную непонятными пятнами. Пиво горькое, дешёвое. Оно не может затмить тот химозный привкус на языке, остаток таблетки. Но ритуал важен. Глоток. Еще глоток. Он пытается смыть этим вкус запеканки и слов, которые он не сказал, но которые висели в воздухе: «Да, мам, я ублюдок. Да, я испорчен. И да, мне здесь, в этом пыльном аду, лучше, чем там, с вами». Где-то звякает стекло. Стук о верстак. Потом шаги. Рик не подходит к нему. Он просто появляется рядом, как призрак, и опускается на диван. Тот скрипит, проваливаясь под его весом. Морти не открывает глаз. Он чувствует тепло от его тела, слышит его дыхание. Оно ровное. Спокойное. Как у хищника, который знает, что добыча и так никуда не денется. Рик не говорит ни слова. Он не спрашивает про ужин, про Бет, про разбитое зеркало. Он просто берёт банку пива из рук Морти, отпивает сам, и возвращает её. Его пальцы на секунду касаются мортиных. Холодные. В мозолях от сборки, от рукояти бластера. Сухие и грубые, закалённые, как и Рик мясорубкой космоса. И в этом молчании, в этом жесте, который нихуя не романтичный, а просто... практичный, есть всё, что им нужно. Нет оправданий. Нет объяснений. Нет «прости» и «люблю». Есть просто два ублюдка в тихом гараже, делящие банку пива, пока снаружи рушится их общий, ебаный мир. И этого, блять, достаточно. Это единственная правда, которая у них есть.