Они больше не упоминали имена Беннета и Фишль вслух.
С тех пор, как те исчезли, в компании царила странная тишина - не та которая всем неловко, а та где все настороженные, будто даже стены их могли прослушать.
Комната давит тишиной.
На стенах-серая краска, местами неровная, будто когда-то её пытались перекрыть свежим слоем, но передумали.Лампа под потолком гудит едва слышно, но настойчиво, как комар возле уха-не даёт сосредоточиться.На потолке-камера, мигающая красным, словно следит не просто за телом, а за мыслями,
чуствами?... Воздух пах кофе, бумагой и чем-то металлическим-как в больнице.
Посреди комнаты стоял стол из тёмного дерева. На нём-диктофон, две папки и стакан с водой.
За столом-следователь Вейн, мужчина лет сорока с короткими тёмными волосами и густыми бровями. Его лицо казалось уставшим, но взгляд был цепким, внимательным. На нём был серый костюм, чуть помятый, и галстук, завязанный неровно, будто в спешке.
Дверь тихо щёлкнула и в комнату ввели Мону Мегистус.
Она выглядела старше своих лет-не внешне, а по выражению лица. На ней была свободная белая кофта, слегка заправленная в узкие светло-синие джинсы, сверху-длинный серый кардиган, который почти касался колен.
На ногах-светлые уги, чуть потёртые на носках.Тёмные волосы собраны в небрежные 2 хвоста, выбившиеся пряди ложились на щёки.Её глаза- зеленовато-голубые, усталые, но внимательные, с лёгким блеском, выдающим напряжение.
Она села напротив следователя. Руки сложила на коленях, взгляд-чуть в сторону, не прямо на него.
Детектив нажал на кнопку диктофона. Раздалось короткое щёлканье, потом-сухой, металлический голос:
— Допрос проводится в рамках дела номер 4217 о пропаже граждан Эми Люфтшлосс-Нарфидорт и Беннет Вульфа.
Сегодня двадцать второе октября 2025 года, время-девять сорок пять утра.
В кабинете присутствуют: следователь Вейн Крамер и гражданка Мона Мегистус рождённая 31 августа 2007 года.
Он посмотрел на неё поверх папки-не строго, но так, что в этом взгляде чувствовалось ожидание.
— Гражданка Мегистус-сказал он, чуть смягчив голос-Для протокола уточняю: вы понимаете, что ваш разговор записывается, и обязаны говорить правду?
Мона кивнула. Голос её прозвучал ровно, почти без интонации:
— Да, понимаю.
Детектив кивнул и нажал ручкой по столу, делая пометку в протоколе.
Тишина между ними растянулась- короткая, но ощутимая, как перед первым вопросом, когда ещё можно решить, сколько правды сказать.
— Для начала,-сказал он спокойно,-расскажите, пожалуйста, о вашем знакомстве с пропавшими.
— Сколько вы их знали? В каких были отношениях?
Мона кивнула, но не сразу ответила:
— Для начала я хотела отметить что между собой мы называли Эми-Фишль.Мы познакомились в университете, мы все члены одного клуба.Клуб паранаучных исследований.
— Это что-то вроде клуба, где обсуждают сверхъестественное?-с лёгкой усмешкой уточняет детектив, не поднимая взгляда от блокнота.
— Не совсем,-быстро отвечает Мона.-Мы занимались сравнительным анализом фольклора и древних текстов. Иногда проводили выезды... -она делает короткую паузу.-Например, в старые храмы или заброшенные поселения, чтобы сверить легенды с найденными артефактами.
Она пытается улыбнуться, но губы дрожат, а глаза остаются опущенными.
— Главная цель клуба-изучать мировую культуру, развивать критическое мышление и толерантность,-добавляет она чуть тише, будто читает заранее заученную фразу.
— “Изучать культуру”,-повторяет детектив с лёгким нажимом, делая пометку. -То есть... интерес к древней магии всё-таки был.
Мона напрягается.
— Мы читали о них, да. Но не проводили никаких ритуалов. Это...
нелегально,-она делает акцент на последнем слове.-В нашей стране, знаете, подобные практики под строгим запретом. Даже если кто-то пытается их восстановить-это уже преступление.
— В нашей?-детектив поднимает глаза от бумаг.-Вы ведь мигрантка, мисс Мегистус. Из Фонтейна, верно?
Мона на мгновение теряет дыхание.
— Я… да. Я переехала сюда с бабушкой, когда мне было одиннадцать,-отвечает спокойно, почти без выражения.-Но я живу здесь уже достаточно долго, чтобы говорить “в нашей”.
— Разумеется,-тихо усмехается он, делая пометку.-Просто уточняю. Ведь, насколько я вижу, вы не отказались от родного гражданство и вы просто резидент Моншдата.У них же другая система отказа от гражданство, верно?
Она чувствует, как мышцы лица невольно дёргаются.
Он будто специально вдавливает-
“из Фонтейна”, “мигрантка”, “другая система”.
Мона старается не показать, как её это задевает, но дыхание становится чуть быстрее.
— Да,-выдыхает она, пряча руки под столом, чтобы не выдать дрожь в пальцах.-Именно поэтому. Иногда приходится слишком часто доказывать, что ты не чужая.
В её голосе появляется едва уловимая сталь.
— Хотя порой кажется, что это всё равно ничего не меняет.
Детектив поднимает на неё глаза.
— Понимаю,-произносит он тоном, который ясно даёт понять-не понимает вовсе.
Мона смотрит на диктофон, мигающий красным огоньком.Мона опускает взгляд на стол.
Там, под холодным светом настольной лампы, лежит её паспорт-с еле заметным водяным знаком Фонтейна, который поблёскивает, когда лучи падают под углом.
Он выглядит не как документ, а как приговор-тонкий прямоугольник бумаги, напоминающий ей, что она здесь всегда будет “из другой страны”.
Каждый раз, когда кто-то на него смотрит, Мона чувствует, будто её жизнь сводится к нескольким строчкам в графе “место рождения”.
И сейчас этот паспорт лежит перед ней так, будто сам участвует в допросе.
— Так вот, мисс Мегистус, возвращаясь к вашему клубу... кто из участников проявлял больший интерес к древним ритуалам?
— У нас… не было понятия “больше интереса”,-говорит она, стараясь смотреть не на человека, а на отражение лампы в стекле.-С начала нового месяца университет устонавливал нам фиксированные часы работы.Каждому члену клуба назначали конкретное время -приходить, проводить исследования, сдавать отчёты. Мы не могли просто “переработать” или остаться дольше. Это всё регистрировалось.
Детектив слегка приподнимает бровь.
— То есть вы не могли заниматься этим вне графика?
— Нет,-спокойно отвечает она.-Всё фиксировалось системой. Если кто-то приходил позже или оставался дольше-отмечалось.
Она делает короткую паузу и добавляет уже чуть мягче, но с намёком на усталость:
— А нас вообще выбирали не случайно. В клуб принимали только тех, у кого был реальный интерес к исследованиям. Не просто тех, кто хочет “для галочки”. Поэтому сказать, кто именно проявлял больший интерес, невозможно. У всех-свой уровень, своя мотивация.
Детектив кивает, но взгляд его скользит по строкам протокола, будто он всё равно ищет подвох.
Мона замечает это краем глаза и чувствует, как внутри снова поднимается знакомое раздражение-то самое, что всегда возникает, когда её слова ставят под сомнение только из-за акцента или страны рождения.
— Понимаю,-наконец говорит он, и голос звучит почти доброжелательно-,То есть у вас всё было...
официально?
— Абсолютно,-отвечает Мона-,Всё под контролем университета.
Она слегка улыбается-не из вежливости, а чтобы скрыть, как сильно хочется просто встать и уйти.
Мона чуть дёргается, будто в комнате стало холоднее.
— По нашим данным,-продолжает детектив, слегка постукивая ручкой по столу,-Беннет и Эми… Фишль, верно?-он уточняет, глядя на Мону готорая кивает в ответ,-вечером покинули общежитие и направились к северному лесу. Вам об этом что-нибудь известно?
Мона медленно поднимает глаза. В них-усталость и едва заметная тревога.
— Я знала, что они куда-то собирались. Но не думала, что в лес.
— Почему?
— Потому что...-она на секунду задумывается, выбирая слова,-Они были близки. Очень. Я думала, что они просто решили... провести вечер вместе. Романтично. Без лишних глаз.
Детектив откидывается в кресле, щёлкает ручкой, будто обдумывает каждое её слово.
— Романтично, значит?
— Да,-твёрдо отвечает Мона.-Они постоянно спорили, но… это была та самая искра. Вы ведь понимаете, да?
Он смотрит на неё долго, почти не мигая.
— Понимаю. Но странное место они выбрали для романтики-глухой лес, ночью, за три километра от города.
Мона отворачивается, стараясь не встретиться с ним взглядом.
— Может, им просто хотелось тишины,-тихо говорит она.-После учёбы, после всех этих отчётов, лекций... Мы все иногда хотим исчезнуть хоть на ночь.
Её голос дрожит совсем чуть-чуть-достаточно, чтобы детектив отметил это в уме.
Он записывает что-то в папке, не комментируя.
На несколько секунд в комнате снова становится слышно только гудение кондиционера и мягкий щелчок часов на стене
Вейн поднял бровь, пролистывая её первые показания.
— Однако в телефонных данных видно, что вы звонили им двадцать семь раз-начиная с десяти вечера и до трёх ночи.
Мона вздрогнула едва заметно.
— Я...-она тихо выдохнула.-Да, я звонила.Просто... я волновалась. Они обычно не выключали телефоны.
Следователь отложил папку.
— Значит, вы почувствовали, что что-то не так?
— Да.-Она посмотрела прямо на него, взглядом, в котором смешались усталость и раздражение.-Иногда просто чувствуешь.
Он склонил голову набок.
— Почувствовали. Это интересное слово. А вы чем занимаетесь, Мисс Мегистус?
— Я студентка.-Голос стал тише.-Учусь в Мондштадтской академии, факультет астрофизики.
— А ваша семья?
— Из семьи у меня только бабушка, другие умерли в Фонтейне-она запнулась.
Детектив коротко кивнул, будто этот ответ его вполне устроил, и снова опустил взгляд в бумаги. Кончик ручки чуть дрожал в его руке-то ли от усталости, то ли от задумчивости.
В кабинете стояла сухая тишина, нарушаемая только скрипом пера и тихим звоном настенных часов.
Мона смотрела, как он пишет, и вдруг почувствовала, как внутри что-то неприятно ёкнуло.
Зачем он это спросил?-мелькнуло в голове.
Вопрос был слишком внезапным, не связанным ни с Беннетом, ни с Фишль, ни с тем, что случилось той ночью.
Он будто проверял не информацию, а её реакцию.
Мона чуть отвела взгляд, стараясь не выдать беспокойства. На стене напротив тускло отражался свет лампы, под которым воздух казался тяжёлым, словно застойным.
Может, просто формальность... или нет?-подумала она, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются на коленях.
Вейн несколько секунд молчал, потом заговорил медленно, будто проверяя каждое слово:
— Соболезную вам...То есть вы не знаете, куда они направились вечером, и не слышали о каких-либо... необычных планах?
Мона отвела взгляд.
— Нет. Они просто... были вместе. Я думала, пошли на свидание. Они выглядели счастливыми.
Следователь что-то пометил в своём блокноте.
— Но вы всё-таки решили звонить им почти всю ночь. Почему?
Она на секунду прикрыла глаза.
— Потому что было чувство, что они делают глупость.
Он поднял глаза.
— Какую глупость?
— Я не знаю,-сказала она слишком быстро, почти на выдохе.-Просто… не знаю.
Тишина. Только лампа тихо потрескивала.
Вейн слегка наклонился вперед, изучая её.
— Мисс Мегистус, вы ведь понимаете, что сейчас любое несоответствие в показаниях-повод для ордера на обыск вашего жилья?
Она посмотрела прямо ему в глаза.
— У меня нечего скрывать.
— Правда? -он чуть улыбнулся.-Странно, потому что ваши друзья, Альбедо и Люмин сказали, что узнали о пропаже только утром. А рапорт показывает, что вы звонили всю ночь.
Она промолчала. На её лице-тень напряжения, потом короткий вдох.
— Я могла ошибиться во времени когда поняла что что-то не так. Это была долгая ночь.
Вейн закрыл папку, выключил диктофон.
— Конечно,-сказал он, откинувшись в кресле.-Ошибки случаются. Но знаете, мисс Мегистус, мне не даёт покоя одно-вы говорите, что почувствовали. Будто знали.
Он смотрел прямо на неё.
— Иногда люди чувствуют то, чего не должны знать.
Мона в ответ слегка приподняла подбородок.
— Иногда интуиция-единственное, что у нас остаётся, когда дорогие тебе люди исчезают.
Вейн выдержал паузу, потом тихо сказал:
— Интуиция, значит. Ладно. Пока можете идти. Но далеко не уходите из города.
Она встала, взяла со стула сумку и направилась к двери. На пороге обернулась-её глаза сверкнули на мгновение, не от слёз, а от чего-то другого-усталого вызова.
Дверь захлопнулась.
В коридоре участка стоял полумрак, пахло бумагой, кофе и старой краской. Металлические двери, ровный шум вентиляции, голоса за стенами-всё казалось слишком глухим после долгого разговора.
Мона накинула пальто, застегнула верхнюю пуговицу. Её пальцы немного дрожали-не от холода, а от переизбытка мыслей.
На вешалке рядом висели чужие куртки, а за окном, в узком проёме между стенами, виднелось серое небо. Она глубоко вдохнула, будто пытаясь оставить весь этот воздух допросной внутри и выйти с чистым дыханием.
Когда открыла дверь, влажный ветер ударил в лицо-дождь как раз остановился. Воздух был прохладным, свежим, с запахом мокрых камней.
Мона прошла по ступенькам вниз и оказалась на улице.
Город жил своей жизнью: люди спешили по делам, шумели трамваи, стеклянные фасады отражали редкие лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Казалось, никто и не замечает, что двое людей Беннет и Фишль- просто исчезли.
Мона свернула в сторону продуктового маркета. Внутри пахло хлебом, пластиком и чистящими средствами. Она машинально взяла корзинку, медленно шла между рядов-овощи, крупы, молоко. Руки двигались по привычке, а мысли-нет.
Перед глазами всё время всплывали их лица: как Фишль смеялась, как Беннет говорил о “новом месте, куда стоит сходить”.
Она взяла хлеб, немного картошки, пару яблок, молоко. Потом задержалась у кассы- взгляд рассеянный, будто не здесь.
— С вас двадцать шесть, -сказала кассирша.
Мона кивнула, достала кошелёк и расплатилась.
С пакетами в руках она вышла наружу. Дождь снова начал накрапывать-мелкий, тихий, будто город не мог определиться, кончился ли его собственный разговор.
Она шагала медленно, чувствуя, как под ногами поскальзываются камни мостовой.
Воздух становился тише, прохладнее. Вдоль домов висело бельё, шевелясь от ветра, где-то мяукала кошка, а вдалеке звонил колокол-время было около полудня.
Мона шла, не спеша, с тем пустым, усталым выражением, что бывает у людей, слишком долго держащих в голове чужие голоса.
Сегодня их голоса были-Беннета и Фишль.
Пакеты были лёгкие, и дорога домой заняла не больше десяти минут. Дом стоял ближе к старым городским стенам-невысокий, с облупившейся штукатуркой, узкими окнами и крошечной лестницей у входа. Пахло влажной древесиной и временем.
Внутри было тесно, но чисто. Коридор узкий, полы местами поскрипывали, стены покрыты выцветшими обоями с цветочным узором. В углу стояла старая обувница, а рядом-зеркало, по краю которого шла тонкая трещина.
Дом дышал жизнью-хоть и тихой, старой.
Мона поставила пакеты на табурет, сняла пальто, потом переоделась: надела мягкий свитер, длинную юбку и шерстяные носки. Волосы собрала в низкий хвост. От кухни уже тянуло запахом кипящей воды и тушёного лука.
— Ты вернулась,-сказала бабушка, не оборачиваясь от плиты.
— Да,-Мона поставила пакеты на стол.-Купила всё, что нужно.
Они готовили вместе. Мона чистила картошку и морковь, резала аккуратно, стараясь не шуметь. Бабушка обжаривала лук на масле-сковорода шипела, и комната наполнялась уютным ароматом.
На подоконнике стояла банка с укропом, а в углу-старое радио, из которого едва слышно шёл приглушённый голос диктора.
— Добавь немного соли,-сказала бабушка, наливая воду в кастрюлю.
Мона кивнула, перемешала ложкой. Всё происходило так привычно, что будто возвращало её в детство-то редкое чувство спокойствия, которого давно не было.
Когда обед был готов, они накрыли на стол у окна. Дождь снова начался-теперь тихий, ровный.
Пока они ели, за окном слышалось, как капли мягко бьют по жестяной крыше соседнего дома.
Пар шел от тарелок, запах тушёных овощей и укропа мягко висел в воздухе. За окном моросил дождь-тихо, размеренно, будто специально, чтобы разговор звучал ещё яснее.
Мона и бабушка сидели напротив друг друга за старым, тёплым от солнца столом, покрытым выцветшей клеёнкой.
— Ну что, как прошёл допрос?-первой нарушила молчание бабушка, осторожно размешивая суп.
— Нормально,-отозвалась Мона, не поднимая глаз.-Без особого.
— Не грубили хоть?
— Нет. Всё спокойно.
— А друзья твои? Они ведь тоже там были?
— Не были. Их в другое время позвали.
Бабушка тяжело вздохнула и тихо сказала, уже не глядя на внучку:
— Я всё думаю, Мона… этот ваш клуб мне совсем не по душе. Люди какие-то странные, всё эти встречи, тексты… Ты ведь всё чаще у них. И потом-полиция… Это уже какой визит туда? Я со счёта сбилась.
Мона отложила ложку.
— Мы не делаем ничего опасного, бабушка,-спокойно, но чуть напряжённо произнесла она.-Мы просто изучаем старые легенды, историю. Это не магия.
Бабушка слабо усмехнулась, но в улыбке не было ни капли тепла.
— Историю, говоришь… Твои родители тоже когда-то так говорили. Что просто читают легенды, просто интересуются древним.-Она сделала короткую паузу, потом тихо добавила-А потом… всё пошло не так.
Она посмотрела на Мону-долго, пристально, будто впервые за долгое время рассматривала её по-настоящему.
— Знаешь, Мона,-голос стал чуть дрожащим,-с каждым днём ты всё больше становишься на них похожа. Не только лицом. Взглядом, манерой говорить… тем, как упрямо гонишься за тем, что не можешь отпустить. И я боюсь, что тебя может настигнуть то же, что и их.
Мона тихо вдохнула, опустив глаза в тарелку.
Слова бабушки будто резали воздух между ними. Она не хотела это слышать-всё это она уже видела, прожила, и не раз прокручивала в памяти.
— Бабушка, не надо,-произнесла она почти шёпотом.-Я помню.Всё это было перед моими глазами. Не нужно напоминать.
Она снова взяла ложку, делая вид, что ест, хотя аппетит давно пропал.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим звоном посуды и дождём за окном. Бабушка больше ничего не сказала-лишь молча смотрела на внучку, будто пыталась что-то сказать глазами, но не решалась.
Когда поели, Мона помогла помыть посуду. Вода текла теплая, мыльная, стекала по её рукам. Потом она вытерла всё насухо, сложила тарелки на полку и пошла к себе.
Её комната находилась в глубине дома. Она была небольшой, но аккуратной-стены светлые, немного облупившиеся, но увешанные картами звёздного неба, старинными открытками и рисунками. На столе-стопка книг и блокнот с заметками.
У кровати-торшер с мягким жёлтым светом, на полу-старый ковёр с потёртым узором.
Несмотря на возраст дома, комната выглядела по-другому: в ней было чувство тепла, молодости и чего-то личного, почти упрямого-как будто сама Мона пыталась доказать, что уют можно построить даже среди трещин и старых стен.
Она присела на кровать, посмотрела в окно-дождь не прекращался.
Мысли возвращались к Беннету и Фишль.
Она не знала, что именно тревожит её больше: страх за них-или то, что, возможно, скоро кто-то придёт и за ней.
На тумбочке рядом загорелся экран телефона. Тёплый свет от дисплея мягко скользнул по стенам комнаты, выхватив из полумрака книги, стопку старых тетрадей и раскрытый блокнот.
Телефон был не новый-ему уже семь лет. Бабушка купила его вскоре после того, как переехала в Монштадт. Тогда это была её первая крупная покупка-почти все пособие ушли на него. Они долго выбирала между несколькими моделями, стояли в магазине, считая купюры в руках, и в итоге Мона выбрала именно этот-не потому что он был самым мощным, а потому что казался надёжным, «её».
С тех пор он многое пережил вместе с ней: смену квартир, бессонные ночи перед сессиями, первые прогулки по новому городу, разговоры с друзьями, и теперь-звонки из участка.
Экран слегка поцарапан, в углу-тонкая трещина, появившаяся год назад, когда телефон упал на плитку в дождливый день. Иногда он притормаживал, батарея садилась быстрее, чем хотелось бы, но Мона не жаловалась. Этот телефон напоминал ей о том, как всё начиналось-о первых шагах в новом месте, где она никого не знала.
Она взяла его в руку, и от холодного корпуса будто пошло знакомое, тихое тепло.
На экране высветилось имя: Люмин.
Мона на секунду задержала взгляд на экране-будто взвешивала, стоит ли отвечать. Потом всё-таки провела пальцем по стеклу.
Из динамика сразу донёсся живой, немного взволнованный голос Люмин:
— Наконец-то! Я уже думала, ты меня игнорируешь. Почему ты не звонишь?
Мона устало опустилась обратно на кровать, положив телефон рядом с ухом.
— Прости…-выдохнула она, глядя в потолок.-Просто последние дни были… слишком насыщенные.
— Это из-за допроса, да?-голос Люмин стал мягче.-Я слышала, что тебя снова вызывали. Всё прошло нормально?
Мона чуть помедлила, пальцем провела по одеялу.
— Не хочу сейчас это обсуждать. Не по телефону.
— Ты уверена?-осторожно уточнила Люмин.-Мы ведь можем просто поговорить, без всего этого…
— Завтра,-перебила её Мона, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.-Завтра после занятий. В той кафешке у библиотеки, помнишь? Позовём Альбедо и Итера, поговорим спокойно.
На другом конце линии послышалось короткое молчание, потом тихий вздох.
— Хорошо. Завтра так завтра. Просто… не пропадай, ладно? Мы волнуемся.
— Знаю,-шепнула Мона.-И спасибо.
Она сбросила звонок, экран на несколько секунд осветил её лицо и снова потух.
В комнате стало тихо, слышно было только, как за окном дождь лениво стучит по подоконнику.
Мона легла на бок, прижала телефон к груди и закрыла глаза.
Мысль о завтрашней встрече немного успокоила её, но под поверхностью спокойствия всё ещё шевелилось беспокойство-то самое чувство, которое не отпускало с того дня, как пропали Беннет и Фишль.
Мона долго сидела на краю кровати, глядя в одну точку-будто пыталась поймать момент, когда можно будет просто перестать думать.
Телефон рядом погас, оставив комнату в полумраке. За окном, где дождь тихо стучал по подоконнику, неон вывески магазина дрожал отражением на стекле, делая стены чуть холоднее.
Наконец она встала, сняла домашний кардиган и пошла в ванную.
Там было тесно, как всегда: квадратная плитка с чуть потёртыми краями, старое зеркало с мелкой трещиной в углу и слабая лампочка под потолком.
Она включила душ-из крана вырвался поток горячей воды, и за несколько секунд комната заполнилась паром. Воздух стал влажным и плотным, будто можно было вдохнуть и почувствовать, как туман оседает внутри.
Сняв одежду, Мона шагнула под струи.
Тёплая вода бежала по плечам, по спине, смывая усталость, напряжение, следы города, где всё казалось слишком громким и слишком настоящим.
Она закрыла глаза. На миг-просто слушала.
Как капли ровно ударяют по кафелю.
Как где-то за стеной слышен тихий гул соседской стиральной машины.
Как собственное дыхание становится медленным и ровным.
Пахло ванилью-дешёвым гелем для душа, который она всё равно любила за этот почти домашний запах.
Вода стекала по волосам, оставляя их тяжёлыми и тёплыми.
Мона поймала себя на мысли, что не хочет выходить. Здесь хотя бы не нужно отвечать, объяснять, вспоминать.
Когда вода наконец стихла, в ванной осталась только тишина и редкие капли, падавшие с душевой лейки.
Мона выключила свет, завернулась в большое махровое полотенце, чувствуя, как по коже пробегает лёгкий холод после горячей воды.
Она вышла из ванной и направилась в свою комнату, где приглушённый свет ночника мягко освещал стены. Скинув полотенце, Мона надела свободную серую футболку, мягкие штаны и тёплые носки.
Потом села перед зеркалом, включила фен-тёплый воздух разгонял тишину комнаты. Пряди волос колыхались, ложились на плечи, а вместе с каждым движением рук ей казалось, будто вместе с водой испаряется и часть усталости, накопившейся за день.
На столе лежали раскрытые тетради по астрофизике-формулы, заметки, распечатки с графиками движения звёзд.
Мона села, взяла ручку и начала писать.
Её пальцы двигались автоматически. Строчки получались неровные, но смысл имел только процесс: цифры, уравнения, холодная логика-всё, что не требовало чувств.
Почти два часа она сидела так, не замечая, как время уходит. Иногда останавливалась, чтобы просто перевести дыхание и отпить воды.
Только когда стрелки на старых часах на стене показали девять вечера, из кухни позвала бабушка:
— Мона, ужин готов.
На столе уже стояла простая еда-тушёные овощи с крупой и хлеб.
Бабушка ела медленно, молча, иногда поглядывая на внучку, но не спрашивая ничего. Мона почти не чувствовала вкуса, но ела, чтобы не тревожить её.
В комнате пахло свежим хлебом и немного-дождём, который снова усилился за окном.
Когда они закончили, Мона встала, помогла убрать тарелки и вытерла стол.
— Спасибо за ужин,-тихо сказала она.
Бабушка кивнула, устало улыбнувшись.
Мона вернулась в комнату. Свет в коридоре уже погас, только её настольная лампа светила тёпло и мягко.
Комната была небольшой, но уютной: белые занавески, старый ковёр с вытертым узором, на подоконнике стояли книги и фигурка с изображением звезды-подарок от родителей, ещё из Фонтейна.
Кровать аккуратно застелена, рядом-тумбочка с телефоном, блокнотом и ручкой.
Всё было простым, но по-своему живым, будто в этих вещах остались голоса прошлых лет.
Мона легла, натянула одеяло до подбородка.
Слышала, как за стеной бабушка моет посуду, а снаружи дождь стучит ровнее, чем раньше.
Мысли снова вернулись к Беннету и Фишль-где они, живы ли, что с ними произошло.
Она хотела верить, что завтра узнает хоть что-то новое.
Телефон мигнул один раз-уведомление.
Мона не стала смотреть.
Она просто закрыла глаза, слушая, как город засыпает, и медленно позволила себе уснуть, впервые за день чувствуя не тревогу, а пустоту.
