the end.

      Люди представляют ад как нечто, покрытое огнём, с уродливыми чертями и демонами; представляют тот самый котёл, в котором будут вариться грешники до скончания веков и бесконечные крики боли, страдания и рыдание миллионов душ. Ад представляется живым людям как нечто невыносимое для их тела — уродливые истерзанные человеческие останки, океаны крови и горы костей.       Однако люди совершенно забывают о том, что физическая оболочка дана нам лишь для земной жизни. Она не уходит вместе с нами в ад или в рай, она остаётся гнить под землёй или оказывается сожжена при кремации. В загробной жизни всё, что у нас остаётся — наша душа. Душа, способная чувствовать и болеть даже после смерти. И к сожалению, или к счастью, эти чувства всегда оказываются во много раз сильнее, чем то, что мы можем испытать в нашей земной жизни.       Всю свою жизнь Чимин думал как и большинство людей на нашей планете. Он подслушивал рассуждения взрослых о загробной жизни, видел ад и рай в кинематографе, играх и читал об этом в книгах, это происходило с самого его детства, поэтому он даже не задумывался о чём-то ином, кроме как об обычной загробной жизни, которая для всех будет одной, по крайней мере до подросткового возраста. А там — максимализм, отвержение всех истин, что были с ним с рождения, в том числе и отверждение какого-либо существования загробной жизни.       В целом, Чимин не мог назвать себя атеистом во взрослом возрасте. Может быть в молодости — да, но после это перестало иметь значение. Завертевшись в бесконечной череде однотипных дней, погрузившись в пучину скуки и усталости с редкими всплесками радости, Чимин просто напросто перестал думать об этом. Ему было всё равно на то, что будет там, за чертой его земной жизни: во всяком случае этого не избежать, так зачем лишний раз тревожиться и отнимать напрасно не бесконечную жизненную энергию.       Чимин с трудом мог описать свою жизнь как какую-то уникальную и особенную: он жил как все, по протоптанному миллионами людей до него пути. Детский сад, школа, университет и работа. Счастливое детство в родительском доме, юношеские бунты, первая невинная влюблённость, переезд в общежитие, первые серьёзные отношения и разбитое сердце. Потом — взрослая жизнь, свадьба, несколько лет в браке, которому завидовали все друзья, череда однообразных дней и развод, а после…       Конец.       Всё оборвалось так резко и неожиданно, что Чимин не успел осознать свою смерть. Не было никаких сожалений об упущенных моментах, не было боли и слёз. В один миг его голова была наполнена роем мыслей: как бы побыстрее добраться домой с работы, что съесть на ужин, надо бы прибраться, может быть выпить парочку бутылок соджу под просмотр любимого шоу по телевизору, — как раз вышел новый эпизод, — а в следующий миг всё оборвалось. Наступила гудящая тишина. А потом пропала и она.       Чимин не сожалел о своей смерти. Он и до этого подумывал о том, чтобы закончить бессмысленную вереницу бесполезных дней с бесцветными эмоциями и пустотой внутри. Чимин хотел всё закончить, но никак не решался, всё время находя причины задержаться ещё на один день — незаконченный отчёт на работе, новая серия дорамы или шоу, а может просто хороший день, который не хотелось омрачать своей смертью.       Сожалел он только о не просмотренной серии любимого шоу, да и только.

***

      Обнаружив себя в своей старой квартире, Чимин был весьма удивлён. Комнату с двуспальной кроватью заливал золотистый свет утреннего солнца, в приоткрытые окна задувал прохладный воздух, ещё не успевший согреться полуденными лучами жаркого светила.       Он не умер?       Но почему-то все цвета казались слишком яркими, ветер ощущался слишком сильно, даже запахи были слишком яркими для чувствительного обоняния Чимина. Каждый предмет в комнате был охвачен слабым свечением, пространство вокруг затопила лёгкая дымка тумана, отчего даже тени казались светлыми.       Прежде, чем Чимин успел попытаться сделать шаг, перед ним возникла тёмная фигура, больше похожая на тень в пасмурный день — у неё не было чёрких контуров, в ней не узнавалось ни человека, ни животного. Это было нечто, с чем Чимин ещё никогда не сталкивался.       «Вы прожили тридцать три года, семь месяцев, тринадцать дней, девятнадцать часов, двадцать девять минут и шесть секунд» раздалось у него в голове. Это не было голосом. Это не было шумом. Это просто появилось в его голове, не до конца сформировавшись в ясную мысль. Это было простое знание, не облачённое в мыслительную деятельность, как не подвергается осмыслению поднятие руки или ноги.       — Где я? — Чимин не чувствовал, что его рот двигается, но в голове возникло нечто похожее, на собственный голос, как если бы этот вопрос задал кто-то другой, а Чимин его услышал.       «Ты знаешь» последовал ответ.       И Чимин на самом деле знал. Это была его вторая квартира после переезда от родителей. Именно её Чимин снял с другим человеком, когда их отношения перешли в статус серьёзных. Именно в ней он любил проводить всё своё свободное время, не пытаясь как можно скорее покинуть четыре каменные стены.       — Что я тут делаю?       «Переосмысление жизни. Ты вправе узнать всё, что хотел узнать в течение жизни.»       — То есть я могу задать любой вопрос и получить ответ? — Чимин хотел хмыкнуть, но его лёгкие были пусты. Ах да, он же мёртв. Только сейчас Чимин заметил, что совсем не дышал с тех пор, как обнаружил себя в этой комнате. — Это бессмысленно, — Чимин не произнёс это, он подумал, но собственный голос отозвался эхом по комнате. Это место было странным.       Чимин не мог увидеть своё тело — его у него не было вовсе, поэтому когда он хотел сделать шаг к кровати, у него ничего не получилось. Зато получилось в один миг переместиться на кровать и будто бы сесть на неё. Чимин ощущал мягкий шёлк покрывала, чувствовал аромат, исходящий от недавно постиранных простыней, но всё это не осязалось, оно чувствовалось.       — Ладно, расскажи что там в новой серии? — очень скоро заскучав, Чимин решил скоротать время за разговором.       «Это уже не твоя жизнь» отозвалось у него в голове. Чимин ощутил лёгкую грусть: в течение рабочего дня он пару раз вспоминал об этом шоу и ему в самом деле хотелось узнать о том, сошлась ли та пара, за которой он наблюдал всё время проекта.       — Сколько часов я потратил на это шоу? — Чимин знал точный ответ, он был в нём уверен, потому что длительность каждого эпизода — два часа, он посмотрел два сезона по пятнадцать серий, а значит…       «Сто три часа» не успел Чимин возмутиться из-за откровенной лжи, как он в тот же миг очутился «в своём теле», перед телевизором. На экране он увидел знакомые лица участников первого сезона, это был момент, когда они только знакомились, а значит — самая первая серия. Но не успел Чимин вникнуть в происходящее, чтобы пересмотреть любимое шоу, как картинка одна за одной начали меняться, вот — вторая, третья… пятнадцатая серия. Чимин только моргнул, как уже закончилась последняя просмотренная им серия и высветились титры.       Что?       — Ты думаешь они сойдутся? — собственный голос разрезал тишину зоны отдыха, прерываемую лишь гудением кофемашины, возле которой Чимин как раз и стоял. Рядом была девушка, с которой Чимин больше всего любил сплетничать. Коллега, лучшая подруга и самая большая сплетница из всех, кого знал Чимин. Они были вместе ещё со школьной скамьи, вместе сдали экзамены, вместе поступили в один университет и вместе успешно прошли собеседование на желанную работу. Если бы Чимин не знал её так долго, то во взрослом возрасте никогда бы даже не заговорил с ней — на высоких каблуках, в строгой юбке карандаш и идеально выглаженной белой рубашке она выглядела слишком чопорно. Её лицо почти никогда не выражало никаких эмоций, а взгляд был холоден, подобно многолетним льдам арктики.       — Конечно сойдутся! Он ведь собирался пригласить её на свидание в конце прошлой серии! — неожиданно для других, но вполне обыденно для Чимина, девушка эмоционально всплеснула руками и стукнула каблуком от недовольства: — Если бы он не был дураком, то пригласил бы её ещё раньше!       Чимин ощутил как из его груди рывками выходит воздух, помещение заполнилось его негромким смехом.       — Невероятно, — постепенно эта сцена сменилась сотней других, когда они с Миной часами могли обсуждать это шоу, всё споря кто был бы лучшим ухажёром для той или иной девушки. Чимин не задерживался в каждом моменте надолго, но он помнил каждый из них, словно за те секунды, когда он попадал в очередное обсуждение, он проживал минуты, если не часы. Теперь он вполне мог поверить в потраченные сто три часа на это шоу.       Сто три часа. Это же четыре дня. Четыре дня, потраченных на одно лишь шоу, коих были десятки в его жизни. Теперь тот факт, что Чимин смог поступить в желанный университет, был невероятно удивительным: он определённо вытянул счастливый билет, проскочив в самом конце списка зачисленных. Хотя и трудился в тот период он немало, проводя часы за зубрёжкой, без конца грызя гранит науки. Чимин до сих пор помнил как гордился собой в тот день, когда увидел списки поступивших.       — Расскажи о самой крупной победе в моей жизни.       Мир перед глазами снова зарябил, на мгновение, словно Чимин моргнул, всё окунулось в непроглядную тьму, чтобы в следующий момент Чимин обнаружил себя в теле восемнадцатилетнего вчерашнего школьника. Как он и думал, он увидел тот самый момент.       Всё его естество переполняло волнение, смешанное с восторгом и тревогой, он сидел перед стареньким компьютером, мерно гудящим и нещадно нагревающим и так жаркую комнату. Чимин взволнованно тряс ногой, барабанил пальцами по деревянному столу и никак не мог заставить себя удержать взгляд в одной точке хотя бы на несколько секунд. Рядом сидела мама, принёсшая сыну уже вторую чашку с ароматным мятным чаем, в попытке успокоить паренька хоть на мгновение.       — Ты так усердно трудился, у тебя хорошие баллы, ты обязательно поступишь, — успокаивающе проговорила женщина и уже открыла рот для следующий фразы, как Чимин при очередном обновлении страницы увидел новый документ.       — Выставили! — воскликнул Чимин, он схватился за мышку, несколько раз кликнул мимо документа, но в конце концов скачал файл и затрясся ещё сильнее, пока полоска скачивания заполнялась с мучительной медлительностью. И вот — документ уже на компьютере, перед глазами список поступивших, настолько длинный, что казался бесконечным. Чимин думал, что умрёт от волнения, пока листал вниз, всматриваясь в каждую строчку с чужим именем. И с каждым пропуском его грудь разрывало разочарование.       Он уже подходил к концу, в сердце теплился крохотный огонёк надежды и…       — Да! Я поступил! — своими криками Чимин разбудил уже задремавшего в своей лежанке пса, опрокинул стул и в радостном сумасшествии принялся прыгать по комнате под счастливый лай домашнего питомца.       — Было круто, — Чимин не улыбнулся: он не мог, но ощутил себя именно так, как если бы его губы растянулись в улыбке. Даже сейчас он был горд за себя, прожив тот момент вновь. В то время Чимин ещё несколько дней порхал, окрылённый своей первой крупной победой и бесконечно просматривал список поступивших, не веря своему счастью.       Именно тогда Чимин впервые увидел его имя.       — Кто был моей первой любовью? — слова бесконтрольно вырвались из него, повиснув в тишине комнаты. Он не мог не задать этот вопрос. Его имя было синонимом к слову «любовь», даже если первой любовью Чимина он не являлся.       «Чон Чонгук.»       То, что Чимин увидел, не было определённым моментом из его жизни. Это была кроличья улыбка, заливистый смех, нахмуренные брови от вкусной еды и тёплые, большие ладони, несмело сжимающие руку Чимина. Это было светлое чувство домашнего уюта и спокойствия, уверенность в другом человеке, словно в себе самом.       — Да нет же, — прошелестел Чимин. — Первой любовью.       И вновь — та самая улыбка, затапливающая всю грудь теплом, родные объятья, лёгкие поцелуи в макушку и совместные просмотры кино. Чимин помнил как тепло было в руках Чонгука, как ярко тот улыбался всякий раз, стоило их взглядам пересечься, как спокойно было в тишине рядом с ним. Им не нужны были бесполезные разговоры о погоде, лишь бы заполнить тишину. Им хватало друг друга.       — А как же Сонмун?       Чимин ощутил лёгкое покалывание там, где должен был быть его живот, перед взглядом появилось смутное воспоминание первого свидания и несмелый поцелуй в щёку от того, чьё лицо было почти стёрто прожитыми годами. Он не помнил смеха Сонмуна, не помнил его взгляда и привычек. Он помнил лишь тот скромный поцелуй и бесконечные ссоры под конец их отношений. Помнил ту боль от предательства, когда он узнал об изменах Сонмуна.       А потом — утешение в руках Чонгука.       Холодно. Чимину было нестерпимо холодно и больно.       — Какой момент был самым счастливым в моей жизни? — в попытке отвлечь себя от боли, спросил Чимин.       В крохотном светлом помещении было всего трое: Чимин в белом костюме, Чонгук — в чёрном и регистратор, с лёгкой улыбкой наблюдавший за бракосочетающимся. Ещё никогда в жизни сердце Чимина не колотилось так сильно, ещё никогда его не пробирала дрожь настолько, что он едва мог стоять на ногах. Он весь был переполнен волнением и счастьем, его глаза слезились, крохотные капельки готовы были вот-вот сорваться с пушистых ресниц.       — Пак Чимин, Вы согласны стать мужем Чон Чонгука? — Чимин едва ли понимал женщину, говорящую на иностранном языке, который он никогда не стремился выучить.       — Да, — его собственный голос был сиплым, дыхание сбивалось, а за спиной словно вырастали крылья, чтобы в тот же миг унести Чимина в небо, позволить ему воспарить от горячего, почти обжигающего счастья где-то в животе. — Да, я согласен.       — Чон Чонгук, Вы согласны стать мужем Пак Чимина?       — Кроха, — с улыбкой позвал Чонгук на корейском. Регистратор изумлённо вскинула брови, но не успела она что-либо сказать, как Чонгук продолжил говорить. — Впервые я встретил тебя на зачислении первокурсников, ты выглядел таким потерянным без своей подруги, словно крохотный, очаровательный щенок. Ты не знал куда идти и спрашивал дорогу у каждого, но получал только насмешки из-за своей дешёвой одежды и пусанского диалекта. В тот день, когда я впервые подошёл к тебе и услышал твой мягкий голос, я словно услышал звон колокольчиков и с самого первого мгновения я знал: ты — моя судьба. Пять лет назад я был молодым и неопытным юнцом, я не знал как к тебе подступиться и каким образом завоевать твоё внимание, как поведать о своих чувствах, как перебороть страх и заявить тебе, что хочу быть рядом с тобой не только как друг. Каждый раз, обнимая тебя при встрече и прощании, я молил судьбу продлить этот момент ещё на мгновение, лишь бы вдыхать твой аромат, чувствовать тебя в своих руках. Каждый день, проведённый вдали от тебя, казался пыткой, я мечтал вернуться к тебе и хотя бы просто помолчать рядом, ведь даже тишина в твоей компании была интереснее любой, даже самой шумной вечеринки. Три года назад, когда я, дрожа от страха быть отвергнутым, я предлагал тебе отношения, ты подарил мне крылья своим согласием, три года назад я обрёл ту часть, которой мне не хватало всю жизнь — тебя. И теперь, стоя перед тобой в этом месте, я могу мечтать лишь об одном: чтобы наша красная нить никогда не обрывалась, чтобы наша любовь всегда была сильна и крепчала с каждым годом. Кроха, я навсегда отдаю сердце в твои заботливые руки.       По щекам Чимина катились крупные капли слёз. Его грудь разрывало от любви к этому человеку, от счастья найти свою вторую половинку в лице самого прекрасного парня во всей вселенной. Чон Чонгук был подарком судьбы для Чимина, он был его идеалом и даже свои минусы Чонгук каждый раз умудрялся обратить в плюсы. Рядом с ним Чимин никогда не чувствовал себя одиноким, наоборот — каждую секунду Чонгук окружал Чимина таким количеством внимания и любви, что Пак всегда знал: он любим и важен.       — Я согласен, — и пусть они находились в крохотном помещении где-то в незнакомой для обоих стране, пусть на улице гудели машины и жизнь текла своим чередом, в этот момент Чимин услышал взрывы сотни фейерверков в затаившем дыхание мире. Вся вселенная остановилась и обратилась лицом к Чимину — самому счастливому человеку за всё время мироздания, всё на свете замерло, пока они не сдвинулись с места. Один шаг навстречу, одно лёгкое касание губ и холод недавно надетого на палец кольца — это было всё, чего Чимин когда-либо желал в своей жизни.       — Он всегда был многословен, когда дело касалось меня, — прошептал Чимин, опустошённо уставившись в одну точку невидящим взглядом. Он был так счастлив в тот момент, он так сильно любил Чонгука. Так что же пошло не так? Почему всё поменялось? — Какой момент был самый смелый поступок в моей жизни? — вместо этого спросил Чимин. Он знал что пошло не так. Он знал кто был в этом виноват.       Яркое утреннее солнце слепило глаза, мягкий весенний ветер пробирался под одежду, не принося с собой неприятного холода, привычного для этого времени года, когда тепло обманчивой кокеткой лишь едва касаясь кожи ласкало людей своими горячими лучами, тут же пропадая, стоило подуть лёгкому ветерку. Нет, в этот раз всё было иначе. Быть может дело обстояло в горячей, крепкой руке, сжимающей дрожащую и до нелепости влажную ладонь Чимина, или причиной тому была удивительно тёплая весна.       Или другая страна.       Сердце Чимина испуганно и вместе с тем предвкушающе сжалось в груди, его тело пробила дрожь, голову наполняла бесконечная вереница мыслей. Что будет дальше? Как они смогут тут жить? Каким образом они вообще решились на это?       Невероятно глупый и спонтанный поступок, необдуманный, сумасшедший. Но такой необходимый. Словно глоток свежего воздуха после лет заточения в замке, этот поступок был необходим им обоим. Юным, безумным и влюблённым.       Любящим.       — Кроха? — позвал Чонгук, его голос растворился в шуме большого города: где-то за углом раздалась звонкая сирена скорой помощи, на перекрёстке послышался гудок и чья-то брань. Их окружала безликая толпа, гомон, смех, разговоры. Их окружала совсем иная жизнь, отличная от той, что они оставили в Корее. — Я рядом.       И этого было достаточно, чтобы плечи Чимина расслабились. Чонгук словно чувствовал его состояние, на каком-то особенно глубоком уровне улавливал вибрации души Чимина, с поразительной точностью произнося именно те слова, какие Чимину было необходимо услышать в эту секунду. Чонгук всегда был его опорой и поддержкой, ещё до их отношений, ещё до того, как они утонули в любви друг к другу. Чонгук всегда был рядом.       — Всё будет хорошо? — всё же сорвалось с губ Чимина. Даже сейчас, стоя на главной улице Нью-Йорка, Чимин с трудом мог поверить в происходящее.       Они действительно сбежали. В самом деле они оставили позади всю свою прошлую жизнь, полную страхов и сомнений, непринятия и боли, чтобы построить нечто новое и счастливое здесь, в Америке. В стране свободы, легализованных однополых браков. В стране, где даже дышалось легче без груза осуждения за то, что они любят.       — По-другому и быть не может, — с лёгкой улыбкой Чонгук наклонился к Чимину, его губы почти коснулись губ парня, но Пак испуганно вздрогнул и отпрянул. — Трусишка, — мягко рассмеявшись, Чонгук скользнул рукой к талии Чимина, притянул к себе ближе и всё же утянул того в до одури нежный поцелуй, горной лавиной приносящий с собой осознание происходящего.       Теперь они могут быть свободы. Теперь они могут любить.       — Верно, — всё ещё ощущая покалывание на кончиках пальцев, Чимин кивнул. — Это было невероятно смело и безумно.       Чимин помнил. Он помнил как страшно ему было, но горящие глаза Чонгука придавали ему сил и уверенности. Ещё до принятого решения они обсуждали такой исход событий множество раз, но никогда прежде — серьёзно. Каждый их разговор был скорее шутливым, чем-то вроде ответа на вопрос «а что если бы», и никто никогда не воспринимал это всерьёз, как что-то, что они могли в самом деле воплотить в жизнь.       А потом Чонгук тихим, проникновенным шёпотом спросил:       — Давай сбежим?       И Чимин согласился. Он не мог не согласиться, не мог отказаться от своей любви, не мог больше прятаться от друзей, семьи, общества. Он знал: никто их не примет в этой стране, это же знал и Чонгук. Именно поэтому они собрали вещи, попрощались с плачущими матерями и суровыми отцами, и отправились навстречу новой жизни. Молодые, неопытные, пышущие жизнью и любовью, они готовы были покорить весь мир.       — Ладно, — раздался в пустой комнате его собственный голос. — Когда я напился сильнее всего?       Едва осознавая себя, Чимин пытался добраться до туалета, его нещадно клонило то в одну сторону, то в другую. Его будто закинули в калейдоскоп и решили провернуть пару раз, смешивая осколки сознания подобно разноцветным стёклам без единой возможности собрать всё это воедино.       Это был день их выпуска, после получения дипломов они всей группой решили сходить отметить в снятый на ночь двухэтажный дом, и каким-то образом здесь оказались не только сорок человек их потока, но и младшие курсы, и даже уже давно выпустившиеся бывшие студенты.       Чимин не планировал напиваться так сильно. Они пришли сюда с Чонгуком вместе, но в какой-то момент Мина увела его в свою компанию, решив оторваться как в старые добрые, и им с Чонгуком пришлось разойтись. За время пьянки Чимин несколько раз пытался найти своего парня, несколько раз спрашивал у других где Чонгук, но каждый раз оказывался втянут в новый разговор с постоянно наполняющимися алкоголем стаканчиками.       Так, за постоянными разговорами и попытками найти своего парня, Чимин не заметил то количество алкоголя, попавшее ему в желудок. А ведь он всегда плохо переносил алкоголь.       И теперь, не изменяя своему привычному состоянию, его желудок всё сильнее сжимался, тошнотворный ком всё ближе подступал к горлу. Плывущий перед глазами мир лишь усугублял ситуацию, не только тревожа вестибулярный аппарат Чимина, но и мешая добраться до туалета, или, по крайней мере, узнать где он. Музыка била по ушам, вспышки света и прокуренное помещение били по и так больной голове, портили уже мутное зрение.       Чимин тратил все свои силы на то, чтобы сдерживать тошноту, ощущая как с каждой минутой ему становилось всё хуже и хуже. Он никогда не знал меру в алкоголе, что теперь сыграло с ним злую шутку. Он не понимал где находился, не мог попросить помощи или самостоятельно добраться до туалета, чтобы хоть попытаться облегчить своё состояние. Чимину было так плохо, как никогда прежде.       Проходящий мимо веселящийся вчерашний сокурсник неловко попытался протиснуться между Чимином и другим человеком, случайно толкнув первого. И так едва держащий себя в вертикальном положении Чимин пошатнулся, нелепо раскинул руки в стороны и приготовился к неминуемому падению, крепко зажмурившись, как вдруг ощутил на талии чьи-то руки, прижимающие спиной к крепкой груди. В нос ударил родной аромат.       Чонгук здесь.       Больше не в силах контролировать своё тело, Чимин позволил Чонгуку перекинуть собственную руку через плечи и, придерживая за талию, увести себя в неизвестном направлении. Чимин не понимал куда они шли, не понимал с кем по дороге говорил Чонгук: кажется, с кем-то ругался, но одно он знал точно. Если Чонгук рядом, значит Чимину не о чем беспокоиться.       — Я тебя весь вечер искал, Кроха, — когда дверь ванной за ними закрылась, отрезав их от шумной толпы и громких битов музыки, голос Чонгука казался слишком громким.       — Чонгук, — плаксивым, жалостливым голосом позвал Чимин. Ему было слишком плохо, чтобы посмеяться вместе с Чонгуком от нелепости ситуации. Весь вечер они пытались найти друг друга, тем самым невольно сбегая от встречи.       — Всё в порядке, Кроха. Я здесь, я рядом, — Чонгук осторожно опустил Чимина на колени перед туалетом, уже предвкушая долгие части, что они проведут в этой маленькой, светлой комнатке.       — После этого я почти не пил, — Чимин ощутил, как от одних воспоминаний ощутил что-то странное, похожее на тошноту без возможности облегчить своё состояние. Встряхнув головой, Чимин решил занять себя другими, более приятными мыслями.       Чонгук.       В тот момент, склонившись над унитазом, Чимин вдруг поймал себя на мысли как же сильно он любит Чонгука. То был первый раз, когда Чимин подумал не о влюблённости, а чём-то более значимом, более продолжительном и важном. Чимин мог бесконечное количество раз произносить фразу «я тебя люблю», но именно после того момента он осознал всю глубину этой фразы. Только после того момента он стал искренним с Чонгуком.       — Каким был мой самый страшный момент?       То был обычный день, среда — самый ненавистный и сложный, по мнению Чимина. Это была середина недели, когда эйфория от только прошедших выходных уже растворилась в рутине, а трепетное ожидание предстоящих двух дней отдыха ещё не наступила. Чимин с детства ненавидел именно этот день, ещё ребёнком не понимая почему взрослые считали понедельник самым мучительным из всей недели.       В ту среду небо заволокло тучами, моросил лёгкий дождь — капли были слишком мелкими для мороки с зонтом, но достаточно крупными, чтобы неприятно бить в лицо. Слякотные улицы соответствовали осенней хандре, и даже долгожданная встреча с Миной Чимину не помогла. Он чувствовал упадок сил, сидя в кафе недалеко от офиса, его мысли были в паре часов езды отсюда. В небольшой, уютной квартирке, куда Чонгук должен был с минуты на минуту приехать и начать писать Чимину с вопросами об ужине. Он всегда так делал, всегда интересовался что хотел Чимин, каждый день спеша приготовить ужин до приезда своего мужа.       Но вот за весёлой болтовнёй Мины прошёл уже целый час, а сообщений от Чонгука всё не было. Чимин поминутно проверял свой телефон, всё сильнее хмурясь от каждого ненужного уведомления из очередной соцсети.       — Чимин, ну хватит, — захныкала девушка, не сильно стукнув кулаком по столу. — Не убежит от тебя твой Чонгук, мы с тобой несколько лет не виделись, удели мне внимание.       С тихим вздохом Чимин поднял взгляд на свою подругу.       Пожалуй, Мина была единственным человеком, всегда принимавшим Чимина с его ориентацией. Ещё со школьной скамьи она знала о предпочтениях своего друга и никогда его за это не осуждала, наоборот, всегда пыталась свести Чимина с каким-нибудь парнем, переживая за его личную жизнь сильнее, чем за свою собственную. Именно с ней Чимину было сложнее всего расстаться, когда он покидал Корею — не с плачущей мамой, ни с серьёзным отцом, а с лучшей подругой, даже если оба знали: рано или поздно она последует за ним в Америку.       И теперь, когда Мину, наконец-то, перевели в другую страну, Чимин никак не мог уделить достаточно внимания своей подруге, у которой наверняка скопилась сотня новых историй, хотя на днях они болтали по видеосвязи несколько часов.       — Прости, просто он никогда не…       Договорить Чимину не позволили. Его телефон взорвался звонком с неизвестного номера. Обычно в подобных ситуациях Чимин не брал трубку, но в этот раз палец сам соскользнул на кнопку «ответить». Секундная тишина прервалась женским голосом.       — Здравствуйте, Чон Чимин? — уточнила незнакомка, на заднем фоне Чимин услышал разговоры людей, характерную трель телефона.       — Да, — ответил он. Внутри у Чимина всё похолодело.       — Кем Вы приходитесь Чон Чонгуку? В его страховке Вы указаны как доверенное лицо, — всё так же ровным тоном продолжала говорить девушка. Руки Чимина обдало обжигающим льдом.       — Его муж, — просипел Чимин. — Что-то случилось?       — Чон Чонгук попал в аварию, в данный момент он находится в операционной. Виновник аварии скончался на месте, поэтому… — девушка продолжала что-то говорить, вроде про страховку, оплату медицинских расходов и о чём-то ещё, но Чимин уже не слышал. Его лицо приобрело мертвенно бледный оттенок, он рывком поднялся на дрожащие ноги, громко скрипнув стулом и тут же упав на него обратно.       — Где он? — заставив свой язык двигаться, прохрипел Чимин. Девушка назвала адрес и, кажется, хотела сказать что-то ещё, но Чимин отключил звонок в судорожной попытке открыть приложение для вызова такси.       — Пойдём, так поймаем, — Мина не спрашивала о произошедшем, вместо этого она собрала их вещи и выскочила из кафе вслед за Чимином, кинув крупную купюру на стол.       Чимин не помнил как они добрались до больницы, зато помнил те мучительные часы ожидания под дверью операционной. Он помнил тот мерзкий запах медикаментов, помнил как ходил кругами и дёргался каждый раз, стоило кому-то пройти мимо. Чимин не помнил как попрощался с Миной, но зато отчётливо запомнил ту секунду, когда увидел выходящего из операционной усталого врача, его халат был испачкан в крови. Крови Чонгука.       В ту секунду Чимин готов был погибнуть от страха за жизнь того, кто стал целым миром для Чимина.       — Я был уверен, что умру вместе с ним, если мне объявят о его смерти, — невесело отозвался Чимин, его желудок скрутило от страха и волнения, будто он вновь очутился в том белом больничном коридоре, смотря в уставшие глаза врача.       Тот день Чимин запомнил на всю жизнь. Больше всего на свете он боялся потерять Чонгука, больше не видеть его улыбку каждый день, не слышать его смеха, не дурачиться с ним по вечерам, устраивая бои подушками. Чимин боялся провести остаток жизни без Чонгука.       И в конце концов именно это он и сделал. Он остался без Чонгука, перестал воспринимать его любовь как нечто особенное, приняв за данность тот факт, что Чонгук его любил. Чимин перестал отвечать Чонгуку взаимностью, охладел и больше не вкладывался в их отношения, став воспринимать это как нечто повседневное, обыденное. Он совсем забыл, что любовь — это дорога, по которой идут двое. И это стало для них концом.       — Как часто я говорил ему, что люблю? — негромко спросил Чимин.       «Восемь тысяч сто семь.»       — А он мне?       «Восемь тысяч четыреста двадцать пять.»       Чимин молчал.       Он молчал долго, пока не нашёл в себе смелость спросить:       — За последние два года… Сколько раз я сказал ему, что люблю?       «Три»       — А он?       «Двести тридцать шесть.»       — Когда он понял, что всё бессмысленно?       В некогда уютной кухни, раньше каждое утро заполненной несмолкаемыми разговорами и весельем, теперь витал лишь запах тостов и жареного яйца. Тишина прерывалась лишь мерным гудением кофемашины, да редким стуком столовых приборов о тарелки.       — Вчера нам в команду отправили стажёра, ты представляешь, он… — Чонгук увлечённо принялся рассказывать какую-то историю, иногда посмеиваясь от нелепости ситуации. Его рассказ не был долгим, лишь минут пять или и того меньше, но Чимин не мог вспомнить ни единого слова, сказанного Чонгуком, его внимание было поглощено соцсетями, играми в телефоне и другими совершенно неважными, ненужными и бесполезными делами. Он лишь отвечал «угу» и кивал, пока Чонгук, вдруг не замолк.       Но даже это не заставило Чимина оторваться от телефона. Он продолжал листать ленту соцсетей, лениво поедая свой завтрак.       — Чимин, тебе совсем неинтересно? — спросил Чонгук, Чимин привычно ответил «угу», очевидно не слушая своего мужа.       Чонгук тихо вздохнул, замолчал и опустил взгляд в тарелку. Кухня вновь заполнилась стуком вилок о тарелку.       — В какой момент всё начало рушиться? — глухо раздалось в пустой комнате.       После тяжёлого трудового дня единственное, что Чимину хотелось — поскорее лечь спать. Сменившийся начальник придирался к каждой мелочи из-за чёртового расизма, вот уже несколько месяцев он пытался найти малейшую ошибку, лишь бы сделать выговор или вовсе уволить Чимина, поэтому парню приходилось работать всё больше и больше, в жалких попытках удержаться на должности.       Чонгук сегодня задерживался: кажется, какие-то проблемы с проектом, Чимин не помнит, он прочитал сообщение лишь мельком, стараясь не отвлекаться от работы, чтобы не получить очередной выговор. Возвращаться в пустую квартиру было непривычно и холодно. Обычно Чонгук встречал его лёгкой улыбкой, мягким поцелуем в губы и вопросом о том, как прошёл день. В квартире всегда пахло чем-то вкусным, иногда играла расслабляющая музыка, и почти в каждой комнате горел свет, за что Чимин иногда несерьёзно бурчал на своего мужа.       В этот день всё было иначе. Квартира встретила темнотой и тишиной, не было привычного шума с кухни, не было любимой улыбки, не было обладателя этой улыбки. Непривычно. Неприятно. Выбивалось из повседневности. Чимин любил их вечерний ритуал возвращения домой и теперь, пусть и на день, но лишившись его, он ощутил как произошедшее за день навалилось на него с удвоенной силой.       Небрежно скинув обувь в прихожей, Чимин прошёл на кухню, открыл холодильник — пусто. Точно. Он же обещал зайти за продуктами. Забыл.       Недовольно побранив себя, Чимин схватился за телефон, пролистал несколько приложений с доставкой, и решил сегодня заказать уже готовую еду: готовил он так себе, а заставлять и так уставшего Чонгука вдобавок стоять у плиты, Чимину не хотелось. Доставку обещали как раз к приходу Чонгука, поэтому парень рухнул на кровать и устало прикрыл глаза. Всего на секунду, чтобы снять усталость и не дать голове разболеться ещё сильнее, но незаметно для себя он провалился в сон.       Проснулся Чимин от шума в прихожей. С усилием разлепив глаза, Чимин поднял своё тело с кровати и побрёл на голос Чонгука. Он с кем-то говорил, но Чимин не успел дойти: прежде, чем он появился в прихожей, Чонгук уже успел закрыть дверь, в его руках были пакеты с доставки.       — Я надеюсь ты спал не на кровати? — Чонгук наступил на пятки своих кроссовок, скидывая их к туфлям Чимина, между тем осматривая мужа с ног до головы. Чимин до сих пор был в чёрном костюме, его рубашка была помята, галстук съехал на плечо, рукава пиджака небрежно закаты до локтей.       — Прости, — Чимин сонно улыбнулся, расслабив галстук. — Я устал.       — Тогда поменяешь постельное бельё, пока я помою руки?       Чимин коротко кивнул и медленно побрёл обратно в комнату. Его тело ныло от усталости, в глаза словно песок насыпали, но он упорно пытался бороться со сном, предвкушая завтрашний выходной день. Наконец-то он может побыть дома весь день и желательно проспать до обеда.       Закончив со всеми делами, они встретились на кухне. Чимин уже успел переодеться в домашнюю растянутую футболку Чонгука, а Чонгук в свою очередь помыл руки и открыл лотки с покупной едой, разложив всё на столе. Они ели в тишине, оба уставшие после тяжёлого дня, но находящие покой в этой тишине.       — Я на завтра заказал нам билеты на концерт нашего любимого исполнителя, — уже заканчивая есть, вдруг сказал Чонгук. От одной лишь мысли об этом, Чимин устало взвыл.       — Ты не можешь отменить их? — Чимин отправил в рот последний кусочек и принялся складывать пустые пластиковые тарелки, чтобы позже их выкинуть.       — Отменить? Мы ждали этого целый год! — удивлённо вскинул брови Чонгук.       — Я так устал на работе, Чонгук, — Чимин откинулся на стуле, подняв взгляд на мужа. — Единственное, чего я завтра хочу — провести в постели целый день.       —Я думал мы перед концертом сходим на свидание. Помнишь, мы договаривались? — ещё больше изумился Чонгук.       — Я не хочу, — устало выдохнул Чимин, сморщившись от одной лишь мысли о столь трудозатратном дне. — Давай как-нибудь в другой раз?       — Мы не были на свиданиях целую вечность, — возразил Чонгук.       — Понимаю, но давай на следующих выходных? Я, правда, очень сильно устал.       — Ты так говорил и на прошлых выходных, и на позапрошлых. Разве тебе не хочется сходить со мной на свидание? Я подготовил нам потрясающий маршрут, сначала мы пойдём…       — Чонгук, — прервал его Чимин. — Не на этих выходных, — покачал головой Чимин. — Я устал.       — Бросай работу, — нахмурившись, сказал Чонгук. — Или донеси на своего начальника. Он не может портить тебе жизнь только из-за того, что ты — кореец!       — Если бы всё было так просто, я бы сейчас не страдал, — фыркнул Чимин. — Я не могу бросить работу. Если ты не забыл, из нас двоих больше получаю я. Если я брошу работу, у нас с тобой не будет денег на существование.       — Я устроюсь на вторую работу.       — Ты едва ли продержишься там хоть месяц, — качнул головой Чимин. Он знал свободолюбивую натуру Чонгука: он не мог делать что-то, что не приносило ему удовольствие. Именно поэтому Чимин, не столь придирчивый к работе, занял не ту должность, которую хотел, а ту, что оплачивалась больше. Лишь бы они с Чонгуком не голодали.       — Ничего подобного, — оскорблённо цокнул Чонгук. — Когда надо, я могу работать там, где не хочу.       В тот день они наговорили множество неприятных слов друг другу, словно нарочно пытаясь задеть за больное. Никогда прежде они ещё не ссорились так сильно и громко, никогда прежде они не кричали друг на друга, срывая голос. Быть может причиной тому была общая усталость или нечто другое, во всяком случае это было не столь важно. Что было действительно важным в тот момент — нарушенное обещание.       — Да ты срать хотел на наши отношения! — кричал Чонгук, пышущий злостью.       — Я срать хотел? Ты посмотри на себя: тебе всё равно на моё состояние! Тебе лишь бы бегать развлекаться! — кричал в ответ Чимин. — Ты совершенно инфантильный ребёнок, ничего не смыслящий в жизни! Пора бы уже повзрослеть!       — Я хотя бы умею наслаждаться жизнью! Ты думаешь, что ведёшь себя по-взрослому? Да ни черта подобного! Ты только и делаешь, что постоянно ноешь о том, что всё плохо!       — Это я ною? Да пошёл ты! — дрожа от накатывающей ярости, Чимин собрал подушку Чонгука и его одеяло в комок, чтобы в следующий момент кинуть им в мужа. — Раз я так ною, так вали отсюда к чёрту! Да, я часто устаю на работе, но по чьей вине?!       — Ты хочешь сказать, что я виноват?! — Чонгук поймал одеяло с подушкой и указал на себя пальцем. — Это был твой выбор!       — И мой выбор сейчас — чтобы ты свалил из нашей спальни! Я хочу отдохнуть от тебя, — почти прорычал Чимин, выталкивая Чонгука за дверь, с грохотом захлопывая её прямо перед чужим носом.       — Да с радостью, хоть от твоего нытья избавлюсь! — в сердцах крикнул Чонгук. Громко топая ногами, он ушёл на диван, оставив Чимина в тишине их комнаты.       Конечно, наутро после этого они помирились, но самое главное их правило было нарушено. Они обещали друг другу не ложиться спать в ссоре, искренне полагая, что все недомолвки должны решаться до сна, и, видимо, именно это разрушенное обещание, стало началом конца.       — Вот как, — отозвался Чимин, всё его естество болело, как если бы его закинули в чан с кипящей водой, но он не мог даже заплакать. Он не был больше живым, у него не было такой роскоши, как слёзы. — Когда мы расставались… Он всё ещё любил меня?       Последний день бракоразводного процесса. Всё время с тех пор, как Чонгук тихим, подавленным шёпотом попросил развода, Чимин был словно в тумане. Отрицание, гнев, торг — всё это пролетело в тот самый день разом. Чимин нервно смеялся над словами Чонгука, злился за то, что тот ни разу не говорил с ним о проблемах, а потом предлагал семейную терапию.       Но Чонгук уже предлагал. Чонгук и просил, и говорил, и пытался всё вернуть. Чонгук звал Чимина на свидания, дарил ему подарки и говорил о любви, о страхе потерять его, но Чимин был глух. С каждым таким поступком Чимин всё больше убеждался в том, что Чонгук никуда от него не уйдёт. Он был уверен, что их отношения — навсегда, поэтому расслабился и перестал вкладываться. Перестал замечать Чонгука, как со временем перестают замечать какую-нибудь красивую безделушку, что прежде радовала глаз. Он привык, как привыкают люди ко всему в своей жизни.       Чимин не спорил в суде, все споры остались в стенах их квартиры. Чимин ни о чём Чонгука не просил. Все мольбы исчерпали себя ещё несколько недель назад, когда Чонгук усталым голосом всё повторял, что не может больше верить Чимину. Он больше не может доверять ему своё сердце как раньше. Он больше не уверен, что Чимин не привыкнет к нему вновь, как только Чонгук согласится на продолжение этих отношений.       Чонгук ведь просил. Только в день, когда их развод был окончательно оформлен, Чимин понял как часто Чонгук просил, нет, умолял Чимина не разрушать всё. Все последние два года Чонгук старался любить за них двоих, Чонгук старался изо всех сил, но ничто не вечно. Он исчерпал себя, устал от холода со стороны Чимина, устал стучаться не просто в закрытую дверь — в стену. Чонгук устал чувствовать беспомощность и безысходность. Чонгук устал быть ненужным.       В последний день, покинув зал суда в качестве свободного от уз брака человека, Чимин долго стоял на пороге, наблюдая за тем, как плывут облака. Он мечтал вернуться назад, всё исправить. Мечтал быть внимательнее к Чонгуку, мечтал наслаждаться его любовью и дарить в ответ свою Чимин хотел всё исправить, поступить по-другому, но уже не мог. Было слишком поздно.       Чимин стоял так несколько часов, совсем не подозревая, что недалеко, в тени деревьев, стоял тот человек, о котором он мечтал. Чонгук наблюдал за ним с такой болью в глазах, какую Чимин никогда прежде не видел ни у одного человека. Чонгук тоже мечтал.       Мечтал, чтобы всё было иначе.       — Когда… когда он впервые признался мне в любви? Когда он сказал, что любит меня не только как друга? — Чимину было невыносимо больно. Эта боль не шла в сравнение с тем, что он испытывал прежде, даже в день развода она была не столь сильна. Он не мог сбежать от этой боли, не мог как привык занять себя работой или шоу. Он был здесь один на один со своей болью.       Дождь барабанил по подоконнику вот уже несколько часов, за окнами бушевала целая буря, ветер устрашающе завывал и бил в стёкла с такой силой, что Чимин иногда вздрагивал и испуганно косился на окно, однако очень быстро забывал о своём волнении, слишком захваченный сюжетом фильма. Они были у Чонгука дома на их традиционной ночи кино, которую они устраивали каждое первое воскресенье месяца. В этот раз выбор фильма был за Чонгуком и, к удивлению Чимина, это был не очередной бессюжетный боевик или ужастик, а формула, так горячо любимая ими обоими.       В комнате был выключен свет, они почти не обсуждали сюжет, оба слишком увлечённые происходящим, лишь изредка кто-то из них вставлял короткие реплики, высказывая свои эмоции от особенно острых сцен. Пицца, заказанная ещё несколько часов назад, почти забытая лежала между ними, только иногда они вспоминали о своих недоеденных кусочках, не в силах оторваться от экрана.       Все два часа фильма пролетели как несколько минут: они же только включили фильм, а тут вдруг уже начались титры. По комнате прошёлся одновременный разочарованный вздох и последующее за ним хихиканье.       — Следующий? — спросил Чонгук, выключая фильм и открывая поиск.       — Да, давай ты выбирай, — кивнул Чимин, наконец вспомнив о своём голодном желудке. Одиноко забытая пицца, наконец получила своё заслуженное внимание, вот только вместо того, чтобы голодно накинуться на неё, Чимин принялся отрывать хрустящие корочки от неё, складывая их поближе к выбирающему фильм Чонгуку.       — Ты что делаешь? — удивлённо спросил Чонгук.       — Ты любишь корочки, — просто пожал плечами Чимин и, наконец, вгрызся в свой кусочек пиццы.       — Но ты ведь тоже их любишь.       — Ешь, я их люблю не так как ты, — это была наглая ложь. Они оба знали это: ещё недавно они спорили из-за тех самых корочек и едва не подрались в пиццерии, а тут вдруг Чимин так просто отдаёт их Чонгуку. Он не мог их разлюбить так быстро.       — Крошка хён, ты знаешь, что я тебя люблю? — с весёлой улыбкой спросил Чонгук, получив пяткой в бедро от возмущённого Чимина.       — Я фебе не квофка! — с набитым ртом забавно выкрикнул Чимин и тут же схватил подушку, ударяя не ожидавшего это Чонгука.       — Ах ты! Сам напросился! — со смехом Чонгук схватил другую подушку, принявшись обороняться от ударов своего любимого крошки хёна.       — Мы ведь ещё были друзьями, — Чимин не ожидал увидеть этот момент. Он думал о первом, проникновенном признании Чонгука после их первой крупной ссоры. Тогда Чонгук много плакал и всё повторял как же сильно он боится потерять Чимина, просил не уходить и цеплялся за крошку хёна изо всех сил. Именно в тот день с его губ сорвалось первое дрожащее «я люблю тебя», предназначенное не Чимину другу, а Чимину парню.       Как же всё изменилось с тех пор. Как же много признаний в любви было сказано, как же много боли было перенесено.       — Когда он в последний раз искренне сказал, что любит меня? — едва только сказав, Чимин уже пожалел о своём вопросе, но уже было поздно.       Кладбище.       Чимин не помнил, чтобы они когда-либо ходили на кладбище и уж тем более чтобы Чонгук признавался там Чимину в любви. В его голове была только одна болезненная мысль, невыносимой ломотой простреливающая всё тело. Они никогда не были на кладбище при жизни Чимина, но после его смерти…       — Чимин, — надломленным шёпотом раздалось в ушах Чимина. Только сейчас он заметил сгорбленную фигуру, стоящую на коленях у чьей-то надгробной плиты. — Чимин, прошу, прости меня, — сквозь рыдания проговорил Чонгук. В его руках был букет из васильков — любимых цветов Чимина, он стоял на грязной, недавно запопанной земле, совсем не заботясь о чёрных брюках, уже давно нещадно испачканных. — Мне так жаль, Чимин. Я должен был всё исправить. Я не должен был так легко отпускать тебя, — Чонгук прижал к груди букет, по его лицу бесконечным потоком лились слёзы. Кажется, это был не первый час его страданий. — Я должен был бороться за тебя. За нас. Мне так жаль, — губы Чонгука дрожали, плечи содрогались от рыданий, взгляд был направлен на серую фотографию, выгравированную на надгробии. — Я так сильно тебя люблю, Чимин. Как мне без тебя жить? Я люблю… — больше Чонгук не мог вымолвить не слова, задыхаясь в агонии безвозвратной потери самого дорогого, самого любимого человека.       Чимин уставился в тёмный силуэт перед собой, совершенно не видя его. В его ушах застыли рыдания Чонгука, перед глазами — его сгорбленная фигура перед надгробием. Чимин мог вынести всё, что угодно, но не его боль. Чонгук ломался, ломался так сильно и громко, как никогда в жизни. Прежде Чимину казалось, что Чонгук может плакать только над фильмами, тихо всхлипывая и утирая слёзы принесёнными Чимином салфетками.       Но теперь принести салфетки было некому.       — Это правда… конец? — сломленно спросил Чимин.       «Да» служило ответом ему.