Недосказанность

Нотт влюбился в Пэнси, кажется, раньше, чем успел это осознать. Пятнадцать лет, смех в библиотеке, спор о зельях и первый поцелуй в укромной нише — всё это казалось чем-то важным. Тем, что должно было перерасти во что-то большее, чем просто школьная забава. Слизеринец таскал для неё книги, стоял за неё в спорах, подшучивал над Забини, когда тот чересчур внимательно смотрел в её сторону. Паркинсон привыкла к этому вниманию. Иногда играла им, иногда позволяла себе лёгкую насмешку, но, по сути, он был частью её мира. И все знали: Тео влюблён. Просто никто не знал, что любовь может меняться.

***

С начала седьмого курса Тео стал молчаливее. Редко шутил, чаще сидел в углу общей гостиной, наблюдая. Нет, не за ней, а за Драко. Сначала Паркс не придала этому значения. Они ведь друзья — те двое всегда держались вместе, как два якоря среди хаоса. Но с каждым днём это «наблюдение» становилось слишком явным. Он ловил взгляд Драко в толпе, и на секунду в нём будто вспыхивало что-то, что Пэнси не могла определить. Не ревность и не грусть, а что-то глубокое. Она пыталась объяснить себе, что это просто беспокойство — время было тревожное, Хогвартс жил на порохе, и Драко, казалось, носил на плечах слишком тяжёлый груз. Но Тео… Тео смотрел на него не так, как смотрят на друзей. В тот вечер Драко внезапно сказал, что уезжает. «По семейным обстоятельствам». Без объяснений, без лишних слов, все молчали — никто не осмелился у него спросить. А ночью слизеринка проснулась от еле слышного хлопка двери. Любопытство или беспокойство — она не знала, просто накинула мантию и вышла в коридор. Они стояли в полутени — у лестницы, ведущей в подземный ход. Драко — с чемоданом, усталый, с тем самым выражением, когда он будто прощается не с людьми, а с целой жизнью. Теодор — чуть впереди, молчал, руки в карманах, как всегда, когда тот пытался скрыть дрожь. — Ты ведь не скажешь, куда, да? — тихо спросил кудрявый. — Не могу, — ответил Малфой. Между ними зависла пауза, тяжёлая, полная недосказанности. Светловолосый протянул руку, коротко сжал его плечо. — Береги себя, Тео. И ушёл. Нотт остался стоять неподвижно, долго смотря в след уходящей фигуре. Потом провёл рукой по лицу — будто пытался стереть что-то с кожи, но не смог. Он не знал, почему сердце так болит. Не понимал, что именно рушится внутри. Только дышал — коротко, неровно, будто воздух стал тяжелее. Паркс видела всё из-за угла, тихо, почти виновато. И впервые поняла: всё это время он не знал, кого любит. Наутро Нотт был обычным, тем же саркастичным, тихим, непроницаемым. Только взгляд его иногда ускользал к пустому месту за завтраком — туда, где обычно сидел Драко.