Between God and Animal

Цепочка была слегка теплой, обманчиво и иллюзорно повторяя нежность чужого касания. У него не с первой попытки вышло застегнуть ее на шее: на бегу делать это было неудобно, но он не рискнул остановиться, не ради бессмысленной сентиментальности и несущественной веры в чушь. Ветки хлестали по лицу, цепляли голые руки, хватались за прилипшие к лодыжкам штаны. Ему стоило бы избавиться от футболки, выделявшейся мрачным пятном на безжизненно сером пейзаже. Нет. Не стоит останавливаться ради этого. Зима пришла неспешно, ледяная и коварная, и укрыла деревья бархатным покровом. Снег, сухой и рыхлый, проминался под ногами, и один шаг чувствовался как десять, когда его пробивал дрожью поднявшийся ветер. Они шли прямо за ним. Он ускорил шаг, ноги подгибались, застревая в сугробах, словно хрупкие ветки, а горло пробирал грудной смех, который он заглушил собственными зубами. Какой нелепый конец. Какое глупое начало. Во рту все еще оставался легкий привкус крови. Он провел языком по клыкам и сглотнул вязкую слюну, выпуская белесыми облачками судорожные выдохи. Безмолвные березы осуждали его, когда он провел по одной из них рукой, замедляясь всего на секунду. Дерево было холодным и шероховатым, как касание чужой ладони под рваными шерстяными перчатками. Он прислонился плечом к стволу и опустил голову, разглядывая собственную грудь. Что-то внутри болело — надрывно, отчаянно, слишком глубоко, чтобы дотянуться и исправить. Может, это так сжимались и разжимались легкие, подталкивая его, заставляя сделать еще один вдох, и еще, и еще. Бесконечная борьба, война, еще один день на поле битвы. Он вскинул пальцы другой руки и прижал их к цепочке, не с первой попытки нащупал крест. Тот тоже был холодным, и мороз заползал в его уши и шептал, что победителей в войнах не бывает. Они все проиграют. Но будь он проклят, если позволит этим ублюдкам до себя добраться. Его хватка на крестике окрепла. Он глухо дернул уголком губ, слишком промерзший, чтобы выдавить полноценную ухмылку. Металл медленно и неохотно нагревался между его пальцев, и это слабое тепло в своей ничтожности подарило ему не надежду, но силу, достаточную для того, чтобы сделать первый шаг, еще один шаг, и еще, а затем вновь сорваться на бег. Однообразные скелеты деревьев слились в одну линию, непрерывную и надоедливую, когда он маневрировал мимо них. Вперед, вбок, поворот в сторону. Не ту сторону. Небольшой проем, пустое пространство между склонившимися друг к другу кронами. Он знал это место, пришла запоздалая мысль, когда его стопа уткнулась в пропасть — ветки, припорошенные снегом, покорно надломились, и острая боль вспыхнула во всем теле одновременно: в плече, в лодыжке, в шее, в животе, в обеих ладонях, где-то рядом с отчаянно бьющимся сердцем. Стало тепло. Мурашки прогнали холод. Сонливость, взявшаяся из ниоткуда, окутала его пушистым одеялом, и он завернулся в нее, пряча одеревеневшие пальцы. Слабый стон сорвался с губ, и когда он попытался стиснуть зубы, то понял, что одно из остро заточенных копий пробило щеку насквозь. По остывающей коже побежала слеза, непривычно горячая, и он хотел закрыть глаза, чтобы никто этого не увидел, но не успел — последний вдох был коротким, а выдох — рваным, и он застыл, неподвижным весом пригвожденный к земле. *** — Господи, — пробормотал Нил, с нотой гниющего отвращения разглядывая представшую картину. Опасаясь, что носки ботинок могут испачкаться, он сделал незаметный шаг назад, стукаясь плечом о грудную клетку Жана, твердую и напряженную. Мурашки с чужой кожи перескочили на его собственную. — Обязательно так вопить? — Заткнись, — Жан ущипнул его чуть ниже локтя, там, где кончался защитный щиток, и в отместку Нил наступил ему на ногу, надавливая всем весом, но Жан даже не вздрогнул. Его немигающий взгляд был сосредоточен на Дэйве, распластавшемся на лоснящемся полу корта. Кровь залила верхнюю часть его футболки, светлые, некогда белые волосы, шею, растеклась по полу как кривой зловещий нимб, свидетельство падения ангела, нет, ворона. Крик, на который жаловался Нил, стих почти минуту назад. — Он убил его. Нил тихо фыркнул. — Он не мертв, — дергаться Дэйв перестал двенадцать секунд назад, и тогда же его глаза уставились в одну точку, расфокусированные и безликие, но его ребра неровно вздымались под защитой, когда он тихо постанывал, и у Нила не было сомнений, что он жив. Пока что. Поганец был упрям даже после столкновения ракетки с неприкрытым шлемом черепом, цепляясь за жизнь острыми когтями, и Нил мысленно отдал ему должное за это — даже ему недоставало храбрости и глупости, чтобы бросать вызов Рико, когда тот и так был на взводе. — Кажется, ты не успел, — улыбка Дэйва, полная наглого восторга и дружеского поддразнивания, показалась, когда он стянул шлем, взглянув на Рико, стоящего напротив. Рико не ответил на его улыбку. Его хватка вокруг ракетки была крепкой, а поза — неподвижной после того, как Дэйв перехватил его удар. Никто не ожидал, что он сможет защитить ворота — не против Рико, не будучи первокурсником, одним из трех приобретений Воронов в этом году. Но он смог, и теперь ожидал похвалы за это. Ошибка новичка. Рико не похвалил его. Когда Дэйв, устав ждать, отвел взгляд к большим часам, украшающим стены стадиона, Рико занес ракетку и нанес еще один удар, в этот раз без мяча в сетке. Двери распахнулись, и Джозайа, этот бесполезный кусок мусора, поспешно ворвался на корт, белый халат бил его по коленям и хлопал как крылья пойманной в клетку птицы. Какая ирония, рассеянно подумал Нил, упираясь тупым концом ракетки в пол. Разве не все они были здесь птицами в клетке? Одной большой, загаженной пометом и кровью клетке. Джозайа присел на колени, брезгливо поморщившись, когда брюки прилипли к коже из-за крови, и обхватил голову Дэйва пальцами, проворачивая ее в руках как сломанную игрушку. Возможно, он на самом деле считал, что все Вороны были роботами, и теперь искал как извлечь изжившие себя батарейки. Посветив фонариком в оба глаза, он нахмурился, и нехорошее предчувствие сковало Нила, расползаясь, как трещины на льду. Дэйв все еще подрагивал, но уже молча, и собственное заявление, что тот жив, внезапно показалось Нилу слишком смелым. Слишком отчаянным. Дэйву нельзя было умирать. Если бы Дэйв умер, что бы оставалось ему и Жану? Границ для Рико не осталось бы. Лучше бы Дэйв жил. Джозайа с обеспокоенным выражением лица, уже не имевшим ничего общего с брезгливостью, поднялся на ноги и подал неясный знак стоящему у дверей Тетсуцзи. На их корте он так редко мелькал, что Нил не сразу понял, что Джозайа просит о носилках. Нил поджал губы и вдавил пятку в ботинок Жана сильнее, когда тот озвучил то, что крутилось у каждого в голове. — Это могли бы быть мы, — едва слышно пробормотал он. — Это будем мы, если ты не заткнешься, — Нил ответил, не разжимая губ, чтобы не привлекать ненужное внимание. Рико остроносой птицей нависал над Хозяином или, вернее, вился около него, напряженно вырисовывая носком ботинка круги. Все понимали, что он перешел черту, и также все знали, что за этим последует два наказания: первое от Хозяина, персонально для Рико, второе — персонально от Рико для членов его маленькой, редеющей свиты. То, чего им так не хватало за несколько часов до игры с Лисами и за день до Осеннего банкета. Вороны не шевелились все то время, что ушло на появление суетливых медсестер — Нил даже не знал, что в Эверморе они были — и носилок, накренившихся на один бок. Дэйв был неподъемным грузом, неподвижным и дрожащим, как осиновый лист, когда его укладывали Джозайа и две незнакомые девушки, и Нил вспомнил его нахальную ухмылку и поведение капитана школьной команды по футболу из самого дерьмового любовного романа. Он прикусил щеку изнутри; сердце клокотало где-то в горле. Даже такой засранец не заслуживал того, чтобы истечь кровью на корте, где должен был литься пот и слезы счастья от победы. Дверь за носилками захлопнулась, и тишина возобладала с новой силой. Отдаленно Нил чувствовал других Воронов по бокам от себя, ровную шеренгу, но думал только о Жане — его дыхание неуловимо стало быстрее, словно у кролика, поджимающего уши на бегу, и Нил знал, что он боится, поскольку боялся сам. Он не позволил этому отразиться на своем лице, не пропустил ни одну заминку в дыхании, не выдал себя ничем, однако нутро сковало неподъемным грузом, когда Хозяин коротко ударил тростью о пол. Вороны, и без того прямые и напряженные, словно струны за секунду до разрыва, откинули плечи назад, твердо приподняв подбородок. Тетсуцзи медленно вышел на середину поля, встал прямо перед ними и коротким жестом руки подозвал Рико к себе. Послушная собачка, с горьким привкусом насмешки подумал Нил, наблюдая за тем, как он приближается к Хозяину с наклоненной головой; если бы только эта собака относилась ко всем с таким почтением, с каким облизывала задницу своего дяди. — Уайт, номер двадцать два, не будет присутствовать на сегодняшней игре. Нил прикусил щеку изнутри, чтобы запереть глухой смешок. Как будто это было не очевидно: он бы хотел посмотреть, как Рико или Хозяин попытались бы вытащить Дэйва на корт. Понадобилось бы несметное количество молитв, очень крепкого виски и швов только для того, чтобы заставить его стоять, не качаясь, и даже так нельзя было быть уверенными, что это сработает. — Веснински, номер четыре, на замене, — Нил вздрогнул, когда холодный взгляд полуприкрытых поволокой глаз нашел его, и поспешил выпустить щеку из захвата собственных зубов, проходясь языком по чувствительной коже. Сказанное Хозяином не было вопросом или предложением, и он знал лучше, чем подавать голос, когда его об этом не просили, и потому лишь опустил голову, показывая, что понял. Будь он вежливее, то слегка поклонился бы, безмолвно благодаря за оказанную честь. Будь он смелее, то плюнул бы на испачканный паркет, в лужу крови, подтекающую к его ногам. И кто еще из нас собака, с глухим отвращением к самому себе подумал он. Жан рядом с ним тихо выдохнул — не от облегчения, а от разочарования. Им обоим одинаково не нравилось, когда их ставили на разные позиции, вдалеке друг от друга. Вся слава идеального корта, разбросанная по разным углам поля — сегодня это как никогда точно определяло их. Первая игра не за Кевина, а против него, обещала выдастся жестокой и беспринципной, как и удар ракетки Рико по виску Дэвида. Было ли это предзнаменованием, первой, но не последней кровью за сегодня? Нил только надеялся, что ему удастся пустить вторую. Хотя бы каплю, чтобы окропить поле и удовлетворить немое рычание в груди, понадеяться, что этого хватит, чтобы умилостивить Рико. — Рико, — Хозяин, все с той же неспешностью человека, знающего, что даже самое маленькое движение его мизинца несет больше власти, чем кулак любого в этой комнате, повернулся к племяннику, разглядывая его неразличимым взглядом. — Из-за твоей несдержанности, импульсивности и капризности мы лишились одного из вратарей в день игры. Считаешь ли ты, что поступил правильно в отношении Дэвида Уайта, номера двадцать два, твоего товарища по команде? Рико стиснул зубы. — Нет, Хозяин. Тетсуцзи кивнул с легким одобрением. — Считаешь ли ты, что заслуживаешь наказания? — Да, Хозяин. Тетсуцзи довольно прищурился и вскинул руку, потирая тонкую бородку, но его тон был жестким и не требующим возражений, когда он отдал приказ. Нил почувствовал, как едва заметной волной вздрогнул каждый Ворон, сопротивляясь вбитому в голову рефлексу. Он и сам покрылся мурашками и вцепился в ракетку, оставаясь неподвижным. — На колени. Рико втянул воздух носом и кинул короткий взгляд сквозь ворох черных коротких ресниц на дядю — что бы он там ни искал, этого не было. Тетсуцзи обладал редким тихим тембром голоса, интуитивно успокаивающим тебя, только если ты не знал, каким дьявольским выродком он являлся на самом деле. Вороны, конечно, знали. Рико лучше прочих. Забавно и жалко было видеть, как он все еще надеялся на что-то другое каждый раз, когда ломал свои игрушки. Нил не считал удары трости, лишь боковым зрением заметил, как к застывшей крови Дэйва прибавились новые, сочные алые капли, словно новые краски на уже давно готовой картине. Нил не считал удары трости, но знал, что Рико считает — не вслух, про себя, стиснув челюсть так плотно, что зубы едва не осыпались крошкой, и что Жан безмолвно вторит ему в своей голове. Нил не хотел знать, сколько именно им обоим придется вытерпеть этой ночью — все удары, что Хозяин наносил Рико, заканчивали ножевыми линиями на его теле, его и Жана, если только Рико не находил более извращенный метод выразить свою боль. Такие ночи были хуже прочих. Последний раз это случилось, когда Кевин ушел. Кто-то должен был рассказать этому придурку об успокаивающих раскрасках. Нил видел такие, очень давно. Еще до Гнезда. До смерти матери. Кровь Рико продолжала капать на пол. Под содравшимся наружным слоем кожи проглядывал внутренний, насыщенно розовый, истекающий бордовыми соками как переспевший гранат. Соленый пот наверняка нещадно жег раны, но Рико не дрожал, упорно уставившись в одну точку сухими глазами до тех пор, пока трость не опустилась на пол вместо обезображенного полотна его спины. Перепачканная в крови и ошметках кожи, деревянная палка скорее походила на выдернутую из чужого тела вместе с мышцами берцовую кость, и Тетсуцзи опирался на нее также, как любой другой мог бы опираться на ногу. Его ботинки волочились по бурой луже с чавкающим звуком, когда он обходил Рико, будто любуясь своей работой со всех сторон. Зейн проронил тихое проклятие. На верхней части спины не осталось живого места: сплошь красные линии и красные капли на быстро вздымающихся лопатках. Нил поджал губы, сглатывая предчувствие, уверенность — как бы плохо Рико ни чувствовал себя сейчас, жалеть его не стоит, ведь он найдет способ заставить Жана и его чувствовать себя в несколько раз хуже. Нил сжал руку на ракетке до скрипа, сдерживая желание упереться ногой туда, где порванными занавесками плоть свисала с прикрытых жировым слоем костей Рико. Всадить бы ему трость прямо в сердце. — Нам конец, — прошептал Жан, судорожно обмываясь водой. Ему, как обычно, хватило двух минут, чтобы расправиться с налетом пота. Нил более тщательно провел по коже руками, размазывая мыло, надавливая на зажившие раны. Через несколько часов они откроются снова, и он будет скучать по легкости в теле, безболезненности в каждом движении. — Скажи что-то, чего я не знаю, — Нил наклонился, растирая мыльную пену по ногам, и Жан напрягся, оглядываясь по сторонам, присматривая за его обнаженной во всех смыслах спиной. Нил выпрямился и благодарно ударил Жана по все еще слегка влажному плечу. — У него не будет шанса добраться до нас до игры. — Зато выйдет перед банкетом. Нил выключил воду и принял протянутое Жаном полотенце; свое тот уже успел обмотать вокруг бедер, оставив шрамы на груди неприкрытыми. Некоторые из них до сих пор были лиловыми, достаточно свежими. Нил завидовал их количеству. У него их было несоизмеримо больше. — Да, — просто согласился он со словами Жана. — Не в первый раз. Это все еще лучше, чем если бы это случилось перед игрой. Ненавижу играть со сломанными пальцами. Жан фыркнул и двинулся к выходу из душевых бок о бок с Нилом. Другие Вороны все еще плескались под горячими струями воды, некоторые выглядели так, словно пытались мысленно убежать в другое место или в другое время — то, в котором они с радостной улыбкой подписали контракт с этой командой. В этом заключалась отличительная черта Воронов — они могли жалеть о своих решениях, но никогда не показывали это соперникам или даже сокомандникам. Когда Лукас обернулся, встречаясь взглядом с Нилом, его губы были сжаты до бледной полоски, скрывающей любые переживания и сомнения за невидимым замком. Нил мысленно одобрительно кивнул ему; малец быстро учился. Зачастую первокурсникам приходилось потратить гораздо больше времени на то, чтобы осознать, куда они попали, но Лукас, пополнивший их команду в этом году, справлялся лучше прочих. Возможно, помогает, когда твой старший брат уже несколько лет является членом команды и известным засранцем. Рассказывал ли Грейсон братишке, как добился двенадцатого номера? Делился советами по столь же быстрому карьерному росту? Для них обоих было бы лучше, если нет. Занятия проходили также мерно, неспешно и скучно, как и в любой другой день. Преподаватели не собирались делать поблажек членам команды, хотя другие студенты, то и дело оборачивающиеся в их сторону, явно были не столь равнодушны. Покусывая горьковатый кончик карандаша, Нил пытался прислушаться, чтобы понять, что они обсуждают: предстоящую игру, столкновение, обещавшее стать если не легендарным, то хотя бы незабываемым, или пробитую голову Дэвида Уайта. Кровь принялись оттирать как только Вороны покинули корт, и ядовитый запах хлорки наверняка не успеет выветриться до игры, слишком навязчивый, чтобы быть случайным. Догадается ли кто-нибудь? Осмелится ли сделать столь страшное предположение? Какое оправдание Хозяин найдет отсутствию двадцать второго? Выживет ли Дэйв? Она с легким недовольством покачала головой. — Я задавала это эссе еще две недели назад, — она придирчивым взглядом осмотрела исписанные листки бумаги. Жан позади него стоял молчаливой стеной, и если Миссис Кеннис чувствовала себя хоть сколько-то неуютно под его пристальным взглядом, то никак не показала это. Да, с ее стальным лицом она неплохо подошла бы их команде, если бы только не презирала всех спортсменов так отчаянно, считая непроходимо тупыми. Нил ее не винил. У него порой складывалось такое же ощущение. — Какие отговорки на этот раз? Нил перекатил на языке «капитан гонял нас по корту все шестнадцать часов последний месяц, боясь облажаться перед лицом общественности во время первого матча с Лисами с момента ухода Кевина, и поскольку он был на нервах, но считал, что этого никто не замечает, то был более жестоким, чем обычно, хотя и обычно он не подарок, в этот раз мне повезло, и большая часть его агрессии досталась Уайту и Джонсону младшему, один из которых, кстати, вполне вероятно сейчас проходит трансформацию в овощ» и ограничился коротким «Извините». Она покачала головой и размашистым почерков вывела идеально ровную букву D. Нил с удрученным видом принял листы обратно. — Пересдашь после выходных, — она строго взглянула на него сквозь продолговатые округлые очки. — Ни днем позже. В обратном случае на аттестацию по моему предмету можешь не рассчитывать. — Да, мэм, — он затолкал листы обратно в черную сумку, сложив их дважды, и поправил ремешок на плече. На секунду его пронзило знакомым чувством, привкусом пороха на языке, но Нил сморгнул это ощущение, выходя из аудитории вслед за Жаном. — Шансы, что я успею переписать это сегодня? — Только если ты планируешь пропустить тренировку, — Жан оглянулся на него с легкой насмешкой, сквозящей в стальных глазах. — И обед. Нил качнул головой. — Не думаю, что хочу есть сейчас, — он вспомнил пустой взгляд Дэйва, бесконтрольную дрожь, его ухмылку и стянутый с головы шлем за секунду до катастрофы. Дэйв не видел в Рико соперника, нет. Он видел в нем вызов, видел возможность вырасти до его уровня и потому не боялся идти против него, думая, что это поможет ему улучшить свои навыки. Рико же видел в каждом из них угрозу. — Но я не настолько глуп, чтобы пропустить тренировку. — И в тебе есть капля благоразумия. Нил приподнял уголок губ и подтолкнул Жана локтем. — Если бы. Просто ни за что не пропущу, как Рико будет играть с окровавленной спиной, — вопреки его ожиданиям, легкая улыбка на лице Жана потухла, растворилась в привычной хмурости. Иногда, когда они лежали на одной кровати или прислонялись друг к другу в автобусе, Нил дотягивался большим пальцем и разглаживал морщины на его лбу, а Жан с недовольным фырканьем, словно дикий кот, отстранялся, но явно более расслабленный. Сейчас ему понадобилось бы приподняться на носочки, чтобы дотронуться до точки между бровей Жана, и Нил не собирался делать это на виду у других студентов. И без того гуляло достаточно слухов, и хотя они оба знали, что это неправда, не было никакого способа доказать это остальным. Главное, чтобы Рико о них не услышал. — Еще более жестоко, вот как, — Жан прижал руки к телу, сгорбившись, и Нил подтолкнул его снова, заставляя распрямиться. Они могли говорить на французском там, где не слышали другие Вороны, однако Нил не доверял ни стенам, ни коридорам. Им пришлось освоить совершенно новый, неподвалстный никому больше язык — смесь жестов и знаков, изгибов рта и наклона головы. Толчки были не самым эффектным методом обмена информации, но, безусловно, самым действенным. Жан успел опустошить миску салата и нечто, напоминавшее рагу из кролика, только очень сухое и не калорийное, а Нил лениво погрыз яблоко, сидя рядом с ним. Обычно их подвергали большему контролю, хотя сегодня, конечно, был совершенно особенный день по сравнению с любым другим. И пусть пока их не было здесь, Нил чувствовал, как и чувствовали все, что они уже рядом, что они скоро будут здесь. Лисы. На тренировке Рико не появился, и Нила это по-настоящему огорчило. Он надеялся, что этот придурок получит свою долю мячей, бьющих по свежим ранам, и изменит отношение к нанесению порезов. Очевидно, Рико — не то же самое, что и они. Номер один получает все лучшее, и если он пробил человеку голову, то это маленькая неприятность, за которую он сполна расплатился и теперь может отдохнуть недельку-другую. Нил сплюнул кровь из разбитой губы на корт, когда Жасмин влетела своим плечом в него. Гребаный номер один. Король. *** Он был еще теплым, когда его достали из ямы. Футболка с номером три была безнадежно испорчена, испещрена множеством дыр, сквозных и кровоточащих. Нет, кровоточило тело под ней — выталкивало последние остатки жизни. Густые, сочащиеся остатки жизни. Она видела, как он сглотнул слюну и поджал губы, сдерживая то ли рвоту, то ли желание приникнуть языком к единому потоку, позволить крови излиться себе в рот. Она не могла смотреть на него, нет. Зато он взглянул на нее и широко улыбнулся, словно наслаждаясь тем, что у него есть компания, есть кто-то, кто видит его голод, может разделить его с ним. Он опустился на колени, не обращая внимания на то, как исходят паром горячие внутренности, вываливающиеся сквозь проломы в теле. Спортивные штаны окрасились более темным оттенком серого — вышла моча, струясь по неподвижным ногам, но он не обратил на это внимания. Зато она обратила. Глаза защипало, и ей хотелось обругать себя за это, за сочувствие, за горечь и за ненависть, за страх — все это показалось ей таким ничтожным перед обескровленным лицом, перед лицом самой смерти. Ее пальцы дрожали, когда она развязала свою накидку — тяжелую, шерстяную, снятую с худосочного оленя. Было бы глупо и непростительно потратить ее на того, кому уже все равно. Скинув накидку, она настолько быстро, насколько могла, сняла кофту под ней, одну из трех, и надела накидку обратно, чувствуя, как немеют руки и плечи. Расправив кофту в красных ладонях, она сделала шаг ближе, едва переставляя ноги, и еще, пока не нависла над ним и трупом. Выдохнув облачко пара, она опустила руки и накрыла нижнюю часть тела. Слабая попытка уважения, последней милости. Он даже не обратил внимания. Словно зачарованный, все с той же ужасающей ухмылкой, напоминающей перерезанный полумесяц на чьем-то горле, он протянул руку и провел ею по щеке — не мягко, не нежно, а царапая кожу. Та ответила ему равнодушием, не покраснела и не побелела от касания. Его ухмылка стала шире и, словно ребенок, забавляющийся с новой занятной вещицей, он опустил руку ниже и проник пальцами в чужой рот. Она вздрогнула, наблюдая за ним, но не нашла смелости его одернуть. По уголкам губ побежали кровавые ручейки, до этого прятавшиеся за сомкнутыми зубами. Он разомкнул их, поднеся вторую ладонь и используя силу. Что-то хрустнуло. Обезображенное лицо треснуло, словно маска, когда он сломал ему челюсть и, наклонившись, плюнул прямо в рот. Она покачала головой и стиснула кулаки, отвела взгляд в сторону, чувствуя, как холод обжигает горячую слезу, но молчаливые деревья не разделили ту бурю, что творилась у нее внутри. Вдоволь позабавившись, он повел рукой ниже, тихо усмехнулся, когда наткнулся на золотой крестик и не поленился снять его с чужой шеи. Он кинул его ей под ноги, и она присела, подбирая ледяной металл — желудок сковало ужасом, будто нечто плохое могло случиться только оттого, что она подержала его в руках, но она побороло это чувство, затолкав подальше. Оно приняло жертву. Оно наелось. Ей ничто не грозило сейчас, и она убрала крестик в карман под накидкой. На нем стыла кровь. Он провел рукой по началу изгиба цифры, и она подумала, что он собирается раздеть его полностью, унизить окончательно, и в тот момент, в который она поняла его истинный замысел, она пожалела, что он не выбрал этот вариант. Его пальцы, недавно мирно лежащие на футболке, впились в плоть с неожиданной силой, когда он впихнул ладонь в одну из ран на груди, разрывая кожу. Та еще не успела замерзнуть и поддавалась, как пластилин — не слишком уступчиво, но достаточно гладко. Уже проделанная дыра упростила задачу: минуя кости, он пробился внутрь тела и издал одобрительное мычание. Она представила это приятное тепло, обволакивающее со всех сторон, такое нежное в объятиях холодной ночи, и покрылась мурашками отвращения к самой себе, беспомощно согнувшись, когда во рту стало влажно. Это была не та слюна, что служила предвестником рвоты. О, нет. Это был голод. Мышцы его руки напряглись, и он придвинулся еще ближе, задевая промокшими коленями чужую руку. Вены на висках вздыбились, и хруст раздался вновь. Ребра, он ломает ребра, подумала она, зачем он ломает ребра? Ответ стал очевиден, когда за цепочкой хрустов последовал чавкающий звук. Пот собрался на его лбу от усилий, но он не отступал, безумная улыбка сменилась сосредоточенно поджатыми губами, когда спустя несколько минут, ощущавшихся как вечность, он с триумфом вынул то, к чему так рвался. Сердце. Это было сердце. Красно-розовое, с синеватыми прожилками, трубочками, совершенно неподвижное и тихое, мирно лежащее на его ладони. Он улыбнулся вновь, разглядывая орган как артефакт, как заслуженную награду. А затем, словно в замедленном режиме, протянул его ей. Она отступила на шаг и покачала головой, не зная, от чего именно отказывается, но зная, что не может, не станет на это соглашаться. Он не выглядел слишком расстроенным из-за этого. Добыча подняла ему настроение так сильно, что он, казалось, мог простить любое непослушание, даже если бы она прямо сейчас выстрелила ему меж бровей. Как жаль, что она не умела стрелять. — Используй рог, — хриплым тоном сказал он, и она тут же нащупала загнутый полукруг у себя на поясе, подвязанный к бедру. — Дай знать остальным. А это… Он наклонился к собственным ладоням, перепачканным в крови, и глубоко вздохнул, будто затягиваясь сигаретой, но не стал вгрызаться в плоть или терзать ее языком. Он отстранился и затуманенным взглядом вновь нашел ее, вновь дал указание. — Это мы приготовим отдельно. *** Нил прочертил коленями кровавые полосы и стиснул зубы, признавая свою ошибку. Он не привык к этому: к отсутствию Жана за спиной или сбоку, готового принять удар на себя, если Нила подведет ловкость. Он не привык быть нападающим, но это мало кого волновало и по эту сторону поля, и по ту, что была напротив. Лисы были беспощадны, но все также ничтожно слабы и не скоординированы, как и обычно. Их ярость могла бы чего-то стоить и спасти их отвратительную игру только в том случае, если бы они нашли в себе силы объединиться против соперника, чего так и не произошло. В них говорила не уверенность в победе, а отчаяние, бессмысленная попытка что-то доказать и лишь опозориться. Нил ухмыльнулся, когда краем глаза заметил то, как Жан грубо встретил удар Кевина и оттолкнул его назад, отбирая мяч. Это был чистый прием и недостаточно жестокий, чтобы судьи взбунтовались, но на Лисов это подействовало как красная тряпка. Бойд был вдвое больше Нила, и неудача нападающих заставила его вспомнить о собственном преимуществе, но не научила, как следует им использоваться. Когда Жан отдал ему мяч, Нил, не обращая на жжение содранной кожи, кинулся вперед, успев сделать три крупных шага до того, как номер четыре добрался до него, и передал мяч Коллин, уже поджидающей по другую сторону от чужих ворот. Она была окружена номерами пять и восемь, Миньярд и Хэммик, но умудрилась высоко подпрыгнуть, принимая подачу Нила. Через две секунды после приземления на пол у нее отберут мяч, если только она не воспользуется силовым приемом и заслужит желтую, если не красную карточку. Нил знал, что она знала это, как и знала, что он это знал, и когда Бойд должен был припереть его плечом к стенке, Нил пригнулся и проскочил под его рукой так быстро, как только мог — раздался стук ботинок Коллин об пол, и в следующую секунду мяч вернулся к нему, а путь к воротам был свободен. Не считая одной маленькой незначительной преграды. Нил с азартом провел языком по нижней губе, слизывая солоноватый пот. Эндрю Миньярд. За забралом шлема было трудно разглядеть выражение его лица, но Нил хранил под кроватью небольшую тетрадку, приклеенную скотчем к внутренней стороне деревянного карниза, и в нее все тем же скотчем он кропотливо вклеивал газетные вырезки. До того, как он попал прямиком в птичьи когти, у него был похожий журнал с Кевином, но за последние годы, на протяжении которых ему удалось узнать своего кумира ближе, он растерял прежний пыл. К тому же, в этом отныне не было нужды — он был там же, где и Кевин, и мог достичь того же, но не больше, чтобы не разозлить Короля. Его новым интересом стал Эндрю. А все новое — это хорошо забытое старое. И Нил не забыл, как выглядит Эндрю, когда потеет от усердия и ненавидит весь мир за то, что ему приходится прилагать так много усилий. Их глаза встретились всего на секунду. Через еще одну мяч пробил обведенную зону ворот за плечом Эндрю, отреагировавшего слишком медленно. Девять — один. Не в пользу Лисов. — Быстроногий говнюк, — процедил пятый номер, проходя мимо Нила, и Нил постарался улыбнуться достаточно широко, чтобы это было заметно даже под шлемом. — Поплачься маме, — предложил он, и ни капли не удивился, когда Аарон Миньярд кинулся на него. Но ведь он сам сказал, что Нил быстроногий, и Нил со смехом бросился в сторону, ловко уходя от преследования. Вскоре подоспел Хэммик и перехватил Аарона поперек груди, удерживая на месте, однако тот лишь раздраженно всадил локоть ему между ребер, заставив того поморщиться. Жасмин привела его в чувство, ударив своей ракеткой по его с достаточной силой, чтобы послать выматывающую дрожь по всему предплечью. Нил обернулся на нее, стиснув зубы, и встретился с холодным взглядом. — Хозяин, — она не стала пояснять большего, Нилу этого и не требовалось. Легкий блеск в ее глазах был спрятан забралом. Он обернулся в сторону скамеек и засеменил туда быстрым шагом, зная лучше, чем заставлять Хозяина ждать после того, что сегодня натворил Рико. Тетсуцзи едва окинул его глазами, величественно указывая на скамейку. Нил, поколебавшись всего секунду, сел. Он невольно втянул воздух носом, когда вместо него поднялся другой игрок. Рико. Замена была бы разумной в любой другой день. Рико был лучшим нападающим, чем Нил, хоть и отставал по скорости. Рико однозначно принес бы им победу. Если бы его спина не представляла из себя кровавые ошметки всего несколько часов назад. Нил сомневался, что причина, по которой Джозайа так редко покидал свое гнездышко, заключалась в том, что он тайно разрабатывал лекарство, способное излечить свежие побои после одного глотка и рак — после двух. Черная футболка отлично скрывала кровь. Наверняка ушел месячный запас бинтов, чтобы покрыть всю спину Рико. И еще столько же таблеток, чтобы заглушить боль. Нил был знаком с ней, со своей старой подругой, пропахшей металлом и кисловатой желчью. Никто никогда не был достаточно милосерден, чтобы дать Жану или ему выходной после поучительной порки от Хозяина. Другое дело — Рико. Он мог получить целую неделю, если наказание было особенно жестоким. Как сегодня. Но не было ни одного шанса, что Рико пропустит сегодняшний матч, позволит себе отсидеться в тени, на скамейке, когда Кевин был так неприлично близко — впервые за последний год, полтора, десять; кто знает, в какой именно момент между ними выросла дистанция и растянулась на Штаты. Нил просто надеялся, что его и Жана не затянет в эту пропасть, и гордость Рико обернется лишь против него самого, когда Кевин впечатает его свежими ранами в плексигласовый борт. Он представил, как бинты вонзятся с новой силой в наслаивающиеся раны, глубокие, приятного розового цвета после того, как Джозайа вымыл из них всю кровь. Представил, как Рико вскрикнет и обмякнет, и Кевин, понятия не имеющий о гноящихся ранах, лишь удивленно отступит. Это будет еще хуже, чем удар — то, что Кевин не протянет руку. Нил надеялся, что это добьет Рико. Жаль, что не убьет, и он обязательно найдет в себе силы встать и показать своим номерам три и четыре, насколько сильно он расстроен. — Замена, — провозгласил комментатор. — Номер один, Рико Морияма, вместо номера четыре, Веснински. Нил закатил глаза, когда его полное имя не назвали. Хорошо, что фамилию произнесли без ошибок. Впрочем, он не был уверен: все, что было после первой буквы, утонуло в шуме толпы. Дрожь побежала по рядам мурашками, и хотя Нил не был случайным зрителем или кусающим губы фанатом, он невольно подался вперед, затаив дыхание. Шаг Рико был спокойным, медленным, как будто они собрались ради чаепития, а не игры. Вспыхнувшее возбуждение стихло до нервного ожидания. Они думали что он тянет время. Оттягивает долгожданный момент. Нил видел, как аккуратно Рико держит ракетку, и знал, что тот просто не мог идти быстрее. И когда он наконец занял свое место на позиции, напротив Кевина, лицом к лицу, игра началась. Продолжилась. Еще одна секунда досталась только им: Нил прильнул к плексигласу ладонью, но не сумел разглядеть ни взгляды, которыми они обменялись, ни слова, если таковые были. Возможно, им было достаточно молчания; в конце концов, они достаточно долго были партнерами, чтобы каждый вдох считался за свой собственный. Нил покосился в сторону Жана, напряженного и неумолимого на линии защиты. Он тоже смотрел на Рико и Кевина. Нил убрал ладонь. Больше на Кевина, конечно. Все смотрели на него. Он был героем этого матча — человек, обернувший собственную травму вспять, карабкающимся по сломанной лестнице вверх, откуда когда-то был скинут. Он был предателем — и черно-красная масса зрителей дала ему знать об этом нелестными криками, презрительным свистом. Он был Кевином Дэем, и не важно, что он делал — взгляды всегда были направлены на него, какова бы ни была причина, но не всегда эти взгляды знали, куда им стоило бы смотреть. Вот так Кевин увел мяч у Рико. Время, ставшее сиропом, вновь стало жидким, как вода, как кровь, и все пришло в движение: Жасмин возникла на пути Кевина, но не стала для него дельной преградой. На его пути выросла Коллин, но он обошел ее, уклоняясь от хватки. Его шаг запнулся перед Жаном, всего на мгновение, и ракетка Жана запнулась тоже, ровно на такой же миг. Чудесная мозаика из случайностей позволила Кевину забить меньше, чем минуту спустя после возобновления матча. Больше Вороны не совершат такой ошибки. *** Тренер вздохнул. Эндрю откинул голову на спинку кресла, прижался ноющими плечами к ней, покрутил в руках ручку отвратительно малинового цвета — ей всегда находилось место в его кармане во время перелетов. Счастливое совпадение, что она оказалась с ним сейчас. Может, именно ее и стоило винить за складывающуюся ситуацию: если бы он оставил ее дома, то предстоящего полета можно было бы избежать. Глупые мысли. Конечно, ручка не виновата; ее единственный грех — тошнотворный цвет. — Билетов не осталось, — поделился Ваймак. Он упорно пялился в экран старенького ноутбука с хмурым выражением лица. — Неудивительно, — пробормотала Дэн, нервно проводя ладонью по своему лицу. — Черт, это словно специально! Они не могли объявить о переносе банкета до игры? — Я думаю, они были немного заняты попыткой потушить пожар, — сухо отметила Элисон. — Так ли обязательно нам присутствовать? Никто не расстроится, если мы не придем. — Разве ты не хочешь похвастаться своим новым платьем? — Не настолько, — она скосила взгляд на Мэтта. — Сиэтл буквально на другом конце Штатов. Мое платье помнется, я буду не в настроении, и все это ради того, чтобы пару часов потусоваться с другими командами. Большинство из которых, к слову, ненавидят нас. — Все не так плохо, — мягко возразила Рене. Неисправимая богобоязненная оптимистка. — В лучшем случае нас ненавидит только половина, — вставил Ники. Его неуверенной улыбки хватило бы, чтобы убедить слепого. К сожалению, состав их команды изобиловал ментальными изъянами, а не физическими. Эндрю поднес кончик ручки к ладони и оставил росчерк. Чернил там оставалось не так уж много после всех этих лет. — Да, другие просто считают нас жалкими неудачниками, — Сет сложил руки на груди. — Гораздо лучше. — Не безосновательно, — Кевин смерил Сета взглядом, заставив нахмуриться и сделать шаг вперед. Эндрю предупреждающе кликнул ручкой. Поколебавшись, Сет фыркнул и отступил в другой конец комнаты, прислоняясь плечом к стене возле окна. — Плевать, — сказал он. — Билетов все равно нет. — Есть, но на завтрашний вечер, — Ваймак поджал губы. — Отлично. Помашем им ручкой с борта самолета. — Элисон. Он поднялся с места, не обращая внимания на предупреждающий взгляд Тренера. Они не собирались оставаться в Западной Вирджинии после игры, и теперь расплачивались за это единственным номером отеля, который удалось уцепить. Оказывается, большое количество людей было заинтересовано в том, чтобы увидеть игру между Воронами и Лисами. Какая неожиданность. Интересно, был ли кто-то из них удивлен или разочарован, что Лисы проиграли. Если бы ставки команды не были пустой тратой времени и денег, Эндрю мог бы вложить несколько долларов в то, что счет двенадцать против трех никого не впечатлил. Он даже не мог здесь покурить. Сет загораживал окно, Дэн, устав нарезать круги по комнате, скрылась в спальне вместе со своим парнем, а его кресло тут же занял Ники, стоило Эндрю встать. Слишком много. Он распахнул дверь, проигнорировав вопросительный взгляд Кевина, готового последовать за ним. Собака-повадырь. Кто из них? Дверь на крышу легко поддалась уговорам ножей, и Эндрю поднялся наверх, поморщившись, когда увядающее солнце ударило ему в лицо. Обещали бурю. Завтра, не сейчас. Ветер уже начал подниматься, клубами пыли выстилая улицы. Его взгляд перескочил в сторону, туда, где высился Эвермор. Мрачное строение, достойное Кельнского собора, неприступная крепость, замаскированная под университет. Где-то там был Абрам. Эндрю затянулся. Дым был с привкусом пластика, дерева, поражения и пота. Дым был с привкусом лжи. — Это глупо, — он посмотрел вниз, на протянутую ладонь с выставленным вперед мизинцем. — Это обещание, — возразил Абрам. Его зубы были слишком острыми, отколотыми во многих местах. Слишком много ударов по лицу. Словно ряды клыков у волка или акулы. Но Абрам не был волком, не был акулой. Он был мальчиком, и когда он протянул Эндрю руку, он поверил ему достаточно, чтобы протянуть свою в ответ. Может, Абрам был иллюзией, или Абрама не было вообще — эти мысли регулярно посещали его в последние годы, гнили, сладковатой плесенью заполняли все изнутри. Все оказалось проще. Абрам не был волком, не был акулой, не был иллюзией, но был Вороном, и его ухмылка была такой же острой, как и четыре года назад. Раньше она принимала на себя удары за Эндрю. Теперь она наносила удар по Эндрю, по воротам его команды. И ему оставалось только бить в ответ. Скрип двери позади заставил его обернуться, отодвинув сигарету от губ. — Знала, что найду тебя здесь, — шаги Рене были легкими, но в жесткости плеч проступало напряжение, которого не было, когда он вышел из комнаты. — Это ужасно. — Проигрыш? — предположил Эндрю. Она покачала головой и положила руки на бортик крыши, вглядываясь в асфальт в десятке метров от их ног. Думала ли она о том, каково было бы упасть отсюда? Эндрю думал. Поэтому не облокачивался на бортик. Забота о себе, Би, посмотри на меня. Я расту. Я справляюсь. — Пожар, — она обернулась к нему, встав спиной к пропасти. Легкий скачок в груди подсказывал ему сдвинуть ее ближе к центру крыши, ближе к безопасности, и Эндрю проигнорировал этот бессмысленный порыв. Рене — не его подопечная. У него нет причин защищать ее, и точно не от того, что она выбирает сама. Это даже не было настолько опасно. Таблетки опять шутили с его головой. Ему стоило бы лечь спать, но номер был всего один. — Пока не обнаружили источник возгорания, но потушили огонь. Погибли люди. — И перенесли банкет, — многозначительно кивнул Эндрю. Другой бы разозлился на него за равнодушие. Рене лишь издала легкий звук согласия и отпустила борт крыши, прижав пальцы к груди. Крестик видно не было, но Эндрю знал, что он прячется под тканью, ждет своего момента, чтобы напомнить о добродетели, всепрощении и прочих грехах. — Насчет этого, — Рене помедлила. Эндрю потушил сигарету и отбросил в сторону щелчком. Он знал, что ему не понравится то, что она скажет, и она знала, что он знал, что ему это не понравится, и лисы тоже знали, что она знала, что он знал, и поэтому подослали именно ее рассказать ему то, что знали лисы и знала Рене. — Забронировать билеты на всю команду точно не получится. Мы можем мониторить их всю ночь, но вряд ли из этого что-то выйдет. Поэтому… Он выжидающе промычал. — Тренеру поступило предложение, — аккуратно сказала она, и сделала шаг вперед, будто опасаясь, что Эндрю сорвется с места и побежит расспрашивать Ваймака, что же за предложение и от кого. Эндрю не сорвался. Он стоял на месте, наблюдая за тем, как умирает солнце в облаке светлых волос, и пассивно думал о том, стоит ли предложить Рене покрасить кончики в зеленый. Может, красный. Как кровь. Как Вороны. — От… тренера Морияма. — Нет, — ответ вырвался до того, как Эндрю успел подумать о том, чтобы его сказать. Таблетки. Он повторил, в этот раз целенаправленно. — Нет. Рене послушно смолкла, отведя взгляд. Она давала ему время, чтобы действительно подумать об этом, и часть Эндрю ненавидела ее за то, что она знала, как работает его организм. Он отказался уточнять, что за предложение. Через две минуты Рене заговорила снова, все с той же деликатной аккуратностью и смертоносной прямотой. — У Воронов есть частный самолет. И им тоже нужно присутствовать на банкете. Вылет рано утром, если мы согласны присоединиться к ним на борту. Частный самолет. Конечно. Это же Вороны. Рене сцепила пальцы вместе. — Тренер сказал, что мы найдем еще что-нибудь, если ты не согласен, — потому что без тебя Кевин не сядет в этот самолет, Ваймак не позволит ему, осталось невысказанным, и Эндрю скопировал позу Рене, прислонившись бедрами к бортику крыши. Позади его спины была пропасть. Сердце неуклонно поднималось по горлу. Страх, единственное, что пробивалось сквозь медикаменты, единственное, что возвращало ему контроль. Еще была боль. — Я не согласен, — повторил он. Рене понимающе кивнула. Было бы хуже, если бы она начала спорить. Было бы веселее, если бы она начала спорить. Ее брови сошлись к переносице, наверняка представляя, как ей придется корректно представить эту информацию лисам. Эндрю было плевать, что она им скажет. Никакое ее слово не перевесило бы годы презрения в его сторону, и было бы жалко пытаться что-то изменить, пытаться что-то доказать. Это лишь одна из многих историй, в которых он значится злодеем, тем, кто сорвал шанс полететь на Осенний банкет. — Ты спустишься? — в итоге спросила Рене. Эндрю взглянул в сторону Эвермора. Темное пятно, гнездо, построенное из веток и крови. Место, откуда сбежал Кевин. Место, где остался. Кто? Он не знал его. Никогда не знал. Не было смысла оплакивать потерю воображаемого друга. — Да, — таблетки заставили его улыбнуться. Сухо, натужно. Спина болела. — Не могу пропустить шоу. — Элисон тоже не горит желанием лететь туда. Больше мороки, чем пользы, — Рене придержала дверь, и Эндрю проскользнул вслед за ней. Он подумал о том, чтобы попытаться запереть замок, но отказался от этого. Он чувствовал, что выкурит еще пару сигарет, и сделал пометку сходить за еще одной пачкой. — Так что она может быть на твоей стороне. — Она? — Эндрю рассмеялся. Горло болело, и он коротко провел по нему ногтями, оставляя белые полосы. — Только через ее труп. Или мой. Она бы предпочла второе. Рене издала тихий звук, который Эндрю привык интерперетировать как согласие с ним, но отказ признавать это вслух. Что-то связанное с высокой моралью и вратами, навсегда закрытыми перед Эндрю и другими ничтожными душами. Они спустились на нужный этаж. Около двери вышагивал Ники, зажав телефон между плечом и щекой и активно жестикулируя, будто Эрик мог видеть все судорожные движения его пальцев. — Мы пока не уверены, что будем там присутствовать, — различил Эндрю, проходя мимо. — Тренер не знает, стоят ли четыре часа наедине с гадюшником поддержания мнимой репутации. Хотя комитет может обозлиться… Помнишь, я говорил, что там сидят те еще суки? Так вот… Эндрю захлопнул дверь, убедившись, что Рене вошла. Лисы, словно единый механизм, одновременно подняли головы. — Эндрю, — Дэн начала говорить еще до того, как Рене объявила бы, что он послал их затею к черту. — Мы должны согласиться. Это обязательное событие. Мы не можем пропустить его, если у нас есть шанс присутствовать. — Круто, — Эндрю показал ей свои большие пальцы и, не глядя, прошел мимо. Кейтлин вжалась в спинку кресла, когда он оказался рядом, но его меньше всего сейчас интересовала глупая болельщица, одна из трех, что сопровождала лисов. На игре они были слабой поддержкой против целого стадиона в черно-красных тонах, а теперь и вовсе выглядели нелепо, когда оказалось, что банкет, на котором они собирались сопровождать некоторых членов команды, перенесся едва ли не в Канаду. Две другие девушки уже вежливо откланялись, оставив Сета и Рене без партнетрш по танцам. Невероятная жалость. Эндрю был уверен, что Сет найдет новый способ воззвать к ревности Элисон, а Рене сможет развлечь себя самостоятельно, раз отклонилась от традиции сопровождать его. — Эндрю! Он упал на кровать, прижимая щеку к подушке. Кевин, напряженным изваянием сидевший на подоконнике, подпрыгнул от его появления, а Элисон, занимавшая вторую сторону кровати, даже не вскинула взгляд от телефона. — Эндрю, — голос Кевина был сбивчивым, нервным, пальцы подрагивали словно в поиске бутылки. Эндрю закрыл глаза. — Нет, — коротко сказал он. — Мы не полетим с ними. Вряд ли это успокоило Кевина, но заставило Элисон одобрительно заурчать. Может, Рене была права. Таблетки съели любые последующие мысли, боль в мышцах ослабла, когда он прислонился спиной к стене и позволил непрерывному звону стихнуть. *** Пинок заставил Нила согнуться, жар, вспыхнувший в открывшихся порезах, помутил все перед глазами. Он прижал предплечья к полу, стиснув зубы, и предпринял слабую, дрожащую попытку выпрямиться. Рико позволил ему. Пинать лежачего было весело только первые три раза, дальше это становилось скучным и предсказуемым, а причинение боли требовало оригинальности, требовало удивлять. Нил сплюнул кровь из прокушенной щеки на пол. — Ты обещал, что не тронешь его, — его голос был хриплым, слишком медленным. Черная кофта была торопливо подвернута к шее, когда Рико только заявился в их комнату, и теперь она неприятно липла к коже, к свежим порезам, будущим шрамам. Нил их все еще не считал. Он знал, что на его животе и груди ровно столько же изощренных узоров, сколько на саднящей спине Рико. Он надеялся, что каждый раз когда Рико поднимал руки, его лопатки сводило болью. Он надеялся, что Рико повернется к нему спиной, отведет взгляд всего на секунду, и Нил зубами вцепится в податливую плоть, сожмет челюсть так плотно, как только сможет, и вырвет кусок кожи, заставив Рико корчиться и рыдать, упав на колени. Пустые фантазии. Рико цокнул языком. Его нож, с черной кожаной рукояткой, почти игриво скользнул вдоль щеки Жана, не оставляя след, нет, слишком заметно, просто запугивая, демонстрируя власть и жестокую руку, в которой та находилась. — Да, — кивнул он. — Я согласился, что из вас двоих с тобой интереснее всего снимать стресс. Это случилось до того, как меня расстроили снова. Лисы. Банкет. Самолет. Отказ. Подслушанные слова пронеслись ураганом в смазанном сознании Нила. — Что, папочка не купил игрушку? — сорвалось до того, как Нил вспомнил, чем ему это грозит. Боль должна была притуплять его язык, однако почему-то имела полностью противоположный эффект. Хватка Рико стала крепче, и он вывел длинную диагональную линию, от левого плеча Жана к его правому бедру. Жан задрожал, но не всхлипнул, не отвел взгляд с той точки, в которую пялился последние пять минут, когда Рико закончил с Нилом и внезапно обернулся в сторону его койки. — Прости, — Нил поджал губы, давясь соленым привкусом крови, кислым привкусом извинений. Он пошатнулся и нашел в себе силы раздвинуть ноги, становясь на колени. Действие явно привлекло внимание Рико. — Король. Нил старался не думать о Дэйве, его расплющенной, словно переспелый арбуз, голове, о том, что никто так и не сообщил им, что с ним происходит, дышал ли он еще, был ли еще жив. Джозайа даже не присутствовал на игре. А Рико поднялся с кровати Жана, едва заметно скрипнувшей в ответ, и медленным шагом подошел к Нилу. — Что-то новое, — он присел на корточки перед ним. Хищные темные глаза смотрели прямо в его, молчаливое отвращение затопило зрачки Нила, когда Рико схватил его за подбородок, рассматривая его лицо так, будто ожидал, что это маска, которую кто-то натянул поверх настоящей кожи. — Новые трюки у старого пса, или Дэйв подтолкнул тебя к большему уважению, наконец? То, как просто он произнес имя человека, которому, вероятно, сломал не только карьеру, но и жизнь, невольно заставило Нила дернуться, отступить. Рико заметил то, как он отклонился в сторону. Его рука метнулась, хватая пропахшую потом и кровью толстовку, и дернула на себя. Нил зашипел, когда та с тихим треском оторвалась от ран, когда ворот впился в шею. — Извинись снова, — посоветовал ему Рико, и Нил стиснул зубы, чтобы не плюнуть ему в лицо. — Прости, — повторил он, неровно, слишком быстро. Щеку обожгло ударом. Скула с татуировкой пульсировала в такт сердцебиению, но, по крайней мере, Рико забыл о Жане. Нил позволил взгляду скользнуть по нему, быстро, поверхностно, чтобы не привлечь внимание Рико: Жан тяжело дышал, скорее от страха, чем от боли, и его круглые глаза умоляли Нила заткнуться, напоминали, что случилось с Дэйвом, как будто хоть кто-то из Воронов сумел бы забыть. Нил поджал губы, во рту стоял плотный привкус крови. — Прости, что единственный раз, когда твоей матери было не плевать на тебя, это когда она проклинала твое имя во время родов, постанывая от боли, как когда-то стонала под твоим отцом. Как думаешь, что ей понравилось больше? Я думаю, она даже не почувствовала, как он кончил в нее. Возможно, это ваше семейное качество — маленький член и большое самомне… В этот раз это была не пощечина. Костяшки Рико с хрустом встретились с носом Нила, и раскаленное пламя боли лизнуло глазницы, лоб, рот. Нос он не чувствовал. Блаженные несколько секунд перед тем, как ощущение сломанной кости настигнет его, заполнит сознание также, как кровь заполняла приоткрытые губы, острые концы зубов. Это был не конец. Отпустив окровавленный кулак, Рико встряхнул пальцы, после чего обхватил ими ворот кофты Нила в удушающем захвате. Он вставал и тянул его за собой наверх, но носок его ботинка уткнулся в низ живота Нила, в один из порезов, не позволяя ему подняться. Воздуха становилось меньше. Нил моргнул. По крайней мере, он забыл о Жане. — Ты, мелкая шавка, — Рико плюнул ему в лицо. Боль от сломанного носа начинала проявляться, сначала тупыми вспышками, затем горячим ощущением смещения кости. Нил взглянул ему в глаза и нашел в себе силы высунуть язык, облизывая кровь вперемешку со слюной. Крови было больше, чем слюны. Нил привык глотать свою кровь. Он подозревал, что это не слишком хорошо сказывалось на его организме, но, по крайней мере, он не мог жаловаться на недостаток железа в крови и в характере — было бы проще, если бы ты сломался, как-то после особенно дерьмовой ночи сказал ему Жан. Тогда Нил подумал, что это оскорбление. Тогда он считал, что покорность Жана — слабость. Теперь он думал иначе. Не было большей силы, чем добровольно склонить голову, позволить нанести по ней удар и не воззвать к мести. Он так этому и не научился. Так и не сломался. Это не мешало Нилу задумываться, сейчас ли подходящий миг, чтобы отказаться от борьбы, или он вынесет еще немного, заставит себя прожить еще один день, ответит ударом на удар и пожалеет об этом еще раз, но все равно сделает, снова и снова. Борьба не становилась легче от того, что тебе приходилось бороться всю жизнь. Война не заканчивалась, если ты складывал оружие на дальней полке. Ничто и никогда в этом чертовом мире не шло так, как Нил хотел, даже если он прилагал все усилия, чтобы этого избежать или добиться. — Это обещание, — чужой палец был теплым напротив его собственного, таким же маленьким, но более плотным. От Эндрю пахло мятой травой, синяками на коленях и сомнениями. Он не верил ему, и Абрам видел, читал это по его глазам. — Я найду способ избавиться от него. — А что взамен? — брови Эндрю сдвинулись, нота подозрения, прорезавшая безразличный фасад. Не безразличный. Эндрю не был безразличным. Он был палитрой. Незаметная дрожь верхней губы, легкое пожатие плечами, слишком долгий взгляд, слишком короткое прикосновение. Эндрю был палитрой, и Абраму нравилось рисовать, но кистями служили его пальцы, а вместо красок в детстве у него была кровь. Эндрю не думал, что Абрам сделал бы для него что-то просто так. Зря. Тогда Нил еще не научился эгоизму. — Оставь этот долг открытым, — Абрам наклонил голову набок. Эндрю проследил это движение глазами, настороженный, как прибившийся к канализационному отверстию котенок. В его зрачках Нил увидел собственное отражение, ту же напряженную линию плеч, что и у Эндрю, но приправленную уверенностью. Он честно добавил. — Мне ничего не нужно от тебя. Не за это. Но если тебе необходимо отплатить мне, сохрани это. Когда мне что-то понадобится, я попрошу тебя об этом. Эндрю слегка отодвинулся. — Ты можешь попросить слишком много, — возразил он. Абрам улыбнулся. Его палец крепче обвился вокруг пальца Эндрю, всего на секунду. — Тогда ты скажешь мне нет. И я попрошу о чем-нибудь другом. Ты мне веришь? Эндрю помедлил. Абрам почти мог видеть мысли, скользящие в его голове, переплетавшиеся в поисках ответа. Казалось, вывод, к которому он пришел, удивил самого Эндрю. — Да, — медленно сказал он, и сжал палец Абрама в ответ. — Тогда это сделка, — он встряхнул их соединенные ладони, но не сразу выпустил руку Эндрю из своих пальцев. Эндрю тоже не отпустил его. Солнечный день клонился к теплому вечеру, и под раскидистыми ветвями дуба казалось, что ничто в этом мире не заставит их отпустить друг друга, остаться без шероховатости угловатых ладоней напротив друг друга. Ложь. Одна из многих. Эндрю отпустил первым. Касс звала его на ужин. Абрам просидел под деревом еще несколько минут, силясь украсть их у времени. Мэри пришла за ним с недовольно поджатыми губами. Его руки остыли к тому моменту, как она подхватила его плечи и силой заставила встать, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видел ее поспешных грубых жестов, никто не видел одинокого ребенка, сидящего без присмотра, и никто не подал сигнала органам опеки. Никто не видел. Абрам не был настолько глуп, чтобы позволить им увидеть. Ему просто… нужна была минута, чтобы притвориться, что ему и Эндрю осталось больше, чем на самом деле есть. — Ты стал безрассудным, — прошипела мама. — Нам давно стоило покинуть этот город. Уедем через неделю. Абрам не возражал. Он опустил голову, разглядывая ладони. Неделя. Вполне достаточно, чтобы убить человека. Абрам справился бы с Дрейком Спиром и за меньшее время, если это означало, что палитра Эндрю из небрежных мазков алого, болезненного пурпурного и тошнотворно синего превратилась бы в нежный оттенок карего, теплый оттенок желтого, свежий оттенок зеленого — в цвет его глаз, таких тусклых, таких серых, таких синих, таких красных. Таких пустых. Уши словно заткнуло ватой — звуки отдалились, и остатки кислорода в легких выходили толчками, и ни что не попадало внутрь, чтобы восполнить недостачу. — Я могу, — Нил захрипел, и Рико ухмыльнулся, его ладонь не разжалась, но он склонился ближе, с нарочитым издевательством прикладывая свободную руку к уху. — Что? Прости, плохо слышно. Повтори еще раз. Он дернул Нила вверх сильнее. Все плыло. Все тонуло. Дэйв тонул в своей крови. О, Дэйв. Нилу смутно казалось, что он мог его видеть сквозь плотную завесу перед глазами. Все та же мальчишеская ухмылка и повадки капитана команды по футболу. Белые волосы. О, Дэйв. Дэйв был мертв. — Я… — тщетная попытка набрать воздух. — Самолет. Я могу… Рико рассмеялся. — Что ты можешь, пес? Кусать. Поджимать хвост. Трусливо лаять. Облизывать руки, что меня душат. Разрывать на части те, что меня держали. — Заставить лисов… полететь… с… с н-нами… Рико выпустил его. Локти Нила встретились с полом, лоб чудом угодил в сложенные предплечья, грудная клетка содрогалась и болела, и почти минуту все, что он мог делать, это дышать. Прерывисто, грубо, судорожно, ненасытно. Воздух. Воздух. Рико поддел его подбородок носком своего ботинка. Голова Нила послушно приподнялась. — Да? И как же? — его голос был преисполнен скепсиса. Кровь капала с губ Нила вперемешку со слюной. Ртом он все еще глотал воздух, как Кевин, бывало, осушал бутылку. — Телефон, — выдавил Нил, хрипло и резко. Не вежливо. Он не удивился, когда Рико убрал ногу, и его челюсть с хлопком встретилась с полом. Но он удивился, когда увидел перед собой телефон. Рико держал его между указательным и большим пальцем, как мог бы держать нож, как уже держал нож, когда направлял его в сторону Нила. В сторону Жана. В сторону Кевина. — Позвони в полицию, и я привяжу тебя наручниками к кровати и отдам Жана в награду Грейсону за хорошую игру. Нил не нашел в себе сил, чтобы посмотреть на Жана. Он знал выражение ужаса на его лице также, как знал, свое собственное — слишком пустое, слишком покорное, слишком тихое. Сломанное. Его пальцы дрожали. Остались кровавые отпечатки на кнопках, когда он медленно, спотыкаясь и путаясь, по памяти ввел номер телефона. Нил был не настолько глуп, чтобы позвонить в полицию. Но достаточно эгоистичен, чтобы позвонить Эндрю. *** Они собрались быстро. Вещей было не так уж много: смокинги и платья, заранее приготовленные для банкета, игровая форма, два комплекта повседневных вещей. Ваймак отлучился и вернулся с тремя бутылками водки. Он даже принес Эндрю две пачки сигарет. Эндрю принял их. И вскрыл одну из бутылок, сделав глоток под нетерпеливым взглядом Кевина. Горячо. Эндрю отставил бутылку на подоконник. — Ты же сказал нет, — в десятый раз за последние две секунды повторил он, раскачиваясь на месте. — Ты сказал, что мы не полетим с ними. — Я передумал, — просто сказал Эндрю. Было немного холодно — из окна задувал по-утреннему бодрый ветер, а Эндрю хотелось спать. Плечи до сих пор тупо пульсировали после игры. Пузырек с таблетками гремел каждый раз, когда Кевин ерзал. Эндрю сделал еще глоток водки. Кевин покачал головой. Его пальцы вплелись в собственные пряди, потягивая, поглаживая, уговаривая себя поверить. — Ты не передумываешь, — категорично заявил он, и Эндрю вынужден был с ним согласиться. Если он говорил что-то, то был уверен в этом. Он не менял планов и слов. — Нет. Как так…? Скажи, что ты пошутил. — Не говори, что ты пошутил, — вмешалась Элисон. Повязка для глаз болталась у нее на шее. — Я убью тебя, если ты скажешь, что мы все встали и собрались из-за шутки. Я серьезно. Я убью тебя. Эндрю отсалютовал ей. Попробуй. Она не сдвинулась, но сонно прикрыла глаза и прислонилась к спинке кресла. — Да ладно, — неубедительно протянул Ники. — Что такого может произойти? Мы же будем в самолете. С ремнями. С турбулентностью. С маленьким проходом. Там даже драться будет неудобно. — Рад, что только неудобство останавливает вас от драки, — пробурчал Ваймак. Эбби выразительно вздохнула, помогая ему укладывать снеки в дорожную сумку. — Никто не будет драться, — заявила она с той уверенностью, которой позавидовал даже Эндрю. Жаль, что всем было плевать на ее слова. Сет ощерился, как еж, а Аарон сжался в клубок рядом с чирлидершей, сложившей руки на коленях чинно и грациозно. Пустая трата осанки на дерьмовом полу мотеля. Кого она пыталась впечатлить? — Вороны займут переднюю часть салона, я сяду за ними, и вы уже за мной. В конце сядет Ваймак. Мы не позволим, чтобы что-то случилось. — Я могу сесть с тобой, — предложила Рене, высунувшись из-за плечи Эбби. Та благодарно улыбнулась. Эндрю отвернулся к окну. Кевин вырос отражением в стекле, смазанной каплей росы на фоне хмурого рассвета. Его пальцы обхватили бутылку, и он прижимался к горлышку так долго, что Эндрю успел сухо понадеяться, что он не заговорит вновь. — Эндрю, — знакомая жалобная нотка окрасила его имя. Эндрю не отвел взгляд от окна. Было видно Эвермор. Темные стены. Впитывали ли они кровь также хорошо, как темная ткань? Абрам звучал так, будто его кровь хлестала без остановки, не впитываясь, лишь расплескиваясь, оставляя лужи одна больше другой, и Эндрю отравляло не знать точно, так ли это было, или он просто над ним пошутил. — Эндрю, — настойчивее повторил Кевин. В отражении его глаза были испуганными, а пальцы крепко стискивали бутылку. — Все будет в порядке, — заставил себя выдавить он. Прозвучало слишком натужно, неестественно. — Ты веришь мне? Ты веришь мне? Кевин помедлил, и на секунду Эндрю представил, что было бы, если бы он сказал нет. Что было бы, если бы он сказал нет. Но Кевин кивнул. Он поставил бутылку на подоконник около колена Эндрю, и прислонился плечом к стене напротив. — Я верю, что ты защитишь меня, — тихо признался он, и его взгляд безошибочно нашел Эвермор. Кевин сглотнул. Он наверняка доподлинно знал, пропускают кровь эти стены или впитывают. Эндрю не нашел в себе желания спросить. Это было бы нечестно по отношению к призраку, задолжавшему ему правду, и Эндрю поджал губы. — Но я не верю, что все будет в порядке. Это Вороны. Это… это Рико. Ничто не будет в порядке. Я чувствую… я чувствую, что что-то точно пойдет не так. — Но ты веришь мне, — размеренно сказал Эндрю, и наклонил голову, заглядывая Кевину в глаза. Это помогло Кевину — он знал, что его непоколебимость успокаивает его, и беззастенчиво этим пользовался. — И это сделка. Я не дам ему добраться до тебя. Кевин медленно втянул воздух носом, а затем выдохнул с таким видом, будто уронил камень, сдавливающий его грудь, прямо на пол. — Это сделка, — пробормотал он, повторяя слова Эндрю, и кивнул. — Я помню о своей части. Эндрю не ответил. Он тоже помнил о части Кевина, хоть и с переменным оптимизмом верил в его успех. Что-то, ради чего стоит жить. Слишком абстрактно. Слишком далеко. Только идиот согласился бы на такую расплывчатую сделку, и только идиот стал бы отрицать, что знает точно, почему согласился. Что-то, ради чего стоит жить. — Как ты это ешь? — Абрам с кислым видом покатал мороженое на языке, хотя Эндрю точно знал, что оно было сладким, а затем с усилием проглотил. Эндрю не смотрел на то, как дернулось его горло, и не задавался вопросом, такое же ли выражение у него самого, когда он сглатывает сперму Дрейка. Абрам не брезговал есть с одной ложки. Возможно, Эндрю стоило его предупредить: я грязный, не делай этого. Я брал в рот вещи и похуже, чем дешевое мороженое. Но Эндрю был эгоистом уже тогда. Он забрал ложку у Абрама и выразительно облизнул ее, а потом запустил в подтаявшее мороженое с привкусом лета, сахара и вкраплений шоколада. — С удовольствием, — ответил он, и зачерпнул побольше. Зубы свело тупой болью, и Эндрю подавил желание застонать. Он отказался даже моргать, настаивая на своей точке зрения. — Мне больше достанется. Абрам фыркнул. Через секунду он придвинулся ближе, его клетчатая футболка с дырой в подмышке напротив свободной рубашки Эндрю со строго застегнутыми рукавами. Порезы почти не жгло, когда плечо Абрама упиралось в его, а их колени случайно соприкасались: тонкие, подернутые загаром ноги Абрама, с светлыми волосками, и укороченные штаны Эндрю, чтобы не было видно стертых коленей. — Дай сюда, — потребовал Абрам, и сам забрал у него ложку. В этот раз он приложил усилия, чтобы не морщиться, и его лицо исказила уродливая гримаса, которая, видимо, должна была говорить о великом удовольствии. — Ладно. Оставь это себе. Я не могу это есть. Это ужасно. Эндрю подтолкнул его локтем потому что мог. Абрам толкнул его лодыжку носком ботинка, потрепанного и износившегося, потому что знал, что Эндрю ему это позволит. — Это стоило два доллара. — И стоили те два доллара такого дерьмового мороженого? Эндрю вспомнил, как Касс вложила пятерку в его руку и крепко, но нежно сжала свои пальцы поверх нее. Купюры были совсем тонкими. Обхват члена Дрейка был шире. — Нет, — просто сказал Эндрю, но, как обычно и бывало, ему показалось, что Абрам уловил больше, чем должен был из его ответа или заранее задал вопрос, исходя из информации, которой обладать никак не мог. Эндрю сжал пластиковую ложку во рту. Живот скрутило не от сладости, а от мысли, что Абрам может знать. — Я куплю тебе другое, — сказал внезапно Абрам. — Хорошее. Вкусное. — У тебя нет денег, — Эндрю насмешливо покосился на него, и удивился, увидев серьезное выражение лица. — Да, — легко согласился Абрам. — У мамы есть. Она не тратит их на пустяки, но их у нее много. Взгляд Эндрю скользнул ниже, туда, где две недели назад фиолетовым и зеленым переливался синяк на подбородке Абрама. Упал с качелей. Легкая ложь. — И она тебе их, конечно, даст. Абрам медленно улыбнулся, будто стесняясь дать своей острой улыбке увидеть свет. Если бы у Эндрю были такие зубы, он бы этого не стеснялся. Он оскаливался бы каждый раз, когда кто-то осмеливался подойти. Может, даже кусал их. Иногда он думал о том, каково было бы с силой сжать зубы на горле, плече или груди другого человека. Странный прилив жара подсказывал, что ему бы это понравилось сильно больше, чем самому быть укушенным. Понравилось бы Абраму, если бы он его укусил? Вряд ли. Но он все равно мог хотеть этого в единении своих мыслей. Эндрю был эгоистом. — Я одолжу, — уклончиво сказал Абрам, и Эндрю сразу понял, что он имеет в виду. — Украдешь, — поправил его Эндрю, и ухмылка Абрама стала шире. Эндрю не разделял его веселости. Синяк на подбородке, следы пальцев на запястьях, загнанный взгляд. — Это безопасно? — Нет, — признание было простым, а безмолвный вызов в глазах Абрама — непреклонным. — Она убьет меня, если поймает. Но она не поймает. Эндрю покачал головой. Помешкав, он подцепил ложкой еще кусок мороженого и отправил в рот, в этот раз медленно рассасывая, вот так, не спеши, Эм-Джей, привыкни к размеру, да, а теперь открой свой милый ротик пошире, вот так, ох, да, вот оно, да… Локоть Абрама с силой впечатался во внешнюю сторону предплечья Эндрю, и если бы не то, как болезненно остро вспыхнула россыпь порезов, Эндрю бы не впустил мороженое из руки. — Черт, — слабо выдохнул он, и посмотрел на белесую жижу, украшающую теперь траву, а не его рот. Дрейк никогда не позволил бы такой расточительности. Ему нравилось кончать Эндрю в рот, а еще лучше — в горло, где у него не будет другого выхода, кроме как сглотнуть. — Ты, блять… — Я куплю тебе другое, — повторил Абрам, пристально глядя ему в глаза. Эндрю хотел его ударить. Эндрю хотел ему поверить. Эндрю хотел его укусить. Все три желания только усилились, когда спустя два дня Абрам кинул камешек в окно его спальни, старомодно и безвкусно, и с ухмылкой пригласил идти за собой. Они выбрали самый дальний магазин с мороженым, до которого смогли дойти, не встревожив Касс или маму Абрама, кажется, Мэдди, и скупили половину сливочных вкусов — для Эндрю, только для него. Абрам его же ложкой зачерпывал из каждого по одному кусочку, давал строгую оценку, и с широким оскалом наблюдал за тем, как Эндрю поглощает остальное. На следующий день его тошнило. Температура поднялась практически до ста, и Кэсс с обеспокоенным лицом сидела на краю его постели и заглядывала ему в рот, сетуя на его больное горло. Дрейк недовольно супился у порога. Никакого минета, как жаль. Эндрю осталось довольствоваться ментоловыми леденцами, и они были отвратительно горькими после всего мороженого, что он уничтожил вчера, и он не видел Абрама четыре дня, но. Что-то, ради чего стоит жить. Иногда это всего лишь куча мороженого, острые клыки и больное горло. Такие мелочи не стоят того, чтобы провести жизнь, тоскуя по ним. Тоска в принципе бессмысленна. Предложение Кевина было своевременным. Старые причины утомили Эндрю, очерствели, отсырели. Старые причины не дали о себе знать ни разу за четыре года. Не то чтобы Эндрю ждал. Ему было плевать. — Ты оставил прежний номер, — глухая усмешка, дрожащая, как нервный выдох. Эндрю тупо уставился в темноту комнаты. Элисон свернулась клубком на другой стороне кровати, Кевин посапывал где-то в ногах, развалившись поперек их. — Кто это? — сухо спросил Эндрю. — Кто-то, кому ты должен, — голос неуловимо смягчился, стал более сбивчивым. — Пожалуйста. — Кто-то, кому я должен, знает, что я ненавижу это слово. — Он знает. Я знаю. Прости. У меня больше ничего нет. Чтобы использовать против меня? Эндрю не стал спрашивать об этом. — Что ты хочешь? Ответ был поспешным, слишком тихим. — Летите с нами. Ему не нужно было уточнять, о чем речь, а Эндрю не требовалось спрашивать. Как и с Рене, его язык ответил прежде, чем до осмысленного ответа добралась бы голова: — Нет. Вздох на том конце мог быть разочарованием, но то, как слабо и прерывисто он звучал, натолкнуло Эндрю на мысли о нестерпимой боли. Ну же, подумал он. Заставь меня. — Хорошо, — шепотом выдавил он. Эндрю закрыл глаза. Конечно, он не стал бы заставлять его. — Нет. Мы полетим с вами. И я тебе больше ничего не должен. Тишина. Эндрю поморщился, когда взглянул на экран, чтобы понять, не сбросил ли он звонок. Нет. Просто молчал. — Да. Ты мне больше ничего не должен, — повторил Абрам, слишком медленно, слишком размеренно, будто пробуя каждую букву на вкус. Слишком тихо. Его дыхание все еще было прерывистым с той стороны трубки. — Мы сравняли счеты прошлого. Теперь мы можем встретиться как незнакомцы, заново. В этом пробивалась хрупкая, нежная в своей наивности надежда. — Да, Натаниэль, — Эндрю придвинул губы ближе к динамику. — Мы — незнакомцы. Не звони мне больше. Он заблокировал его номер. Все. Конец. А затем растолкал Кевина, пока он будил его, проснулась Элисон, и вскоре Ваймак, уснувший в кресле, сонно потирал глаза, недоуменно глядя на Эндрю. Ваймак прокашлялся. Эндрю отвел взгляд от окна и посмотрел на него. Кевин тупо вздрогнул и поджал плечами. — Пора выходить, — тихо, но настойчиво заявил он, и Кевин зажмурился, будто не мог поверить, что это действительно происходит, будто за закрытыми веками было проще сделать вид, что он до сих пор спит, неудобно свернувшись в ногах у Эндрю и Элисон. — Если мы, конечно, не передумали… Он сказал «мы», но смотрел только на Эндрю. Эндрю не отвел взгляд. — Скажите, когда передумаете лизать жопу этому ублюдку, — сварливо посоветовал Сет, закидывая сумку на плечо. Он протянул ладонь Элисон, и та, хмурая и взъерошенная, просто отдала ему свой багаж, не став устраивать сцену. — Это к лучшему, что Эндрю передумал, — уверенно сказала Дэн. Рене наклонила голову, будто до конца не знала, стоит ли согласиться или оспорить это. — Нам необходимо присутствовать на банкете. — Необходимо? — Аарон фыркнул, выходя из номера. За собой он тащил оранжевый компактный чемоданчик на колесах. Совершенно невозможно было угадать, кому же он принадлежал. — Почему мы вообще опираемся на его мнение? — Лучше бы на твое, да? Очень надежно. — Завались. — Заткнитесь оба. — Педикам слово не давали. — Свободная страна, Сет. — Можешь свободно закрыть свой рот. — Это будет долгий полет, — прокомментировала Рене. Эндрю оглянулся на нее и заметил то, как несколько нервно она прокручивала золотистый крестик в своей ладони. Она виновато улыбнулась, когда он ее поймал, и опустила ладонь. В лифте не осталось места, и они свернули в сторону лестницы. — Четыре часа наедине с Воронами, — она пожала плечами. — Вознеси пару молитв, — предложил ей Эндрю. — Думаю, в самолете Ему будет проще меня услышать. — Разве бог не везде? — Эндрю вскинул брови. — Точно не в Гнезде, — пробормотал Кевин, сжимая в одной руке сумку, а в другой, левой, водку. Две другие бутылки Ваймак припрятал, решив, что Кевину на время полета хватит и одной, чтобы поверить в свою безопасность. Рене обернулась на Кевина, но он не смотрел на них, упрямо глядя в одну точку. Тогда она обратилась к Эндрю, тихим тоном, пока они спустились на первый этаж. — Нервничаешь? — Аж трусики перекрутило. — Ты не любишь летать. — Особенно с птицами в одном самолете. Они любят гадить. А я не люблю убирать. — Вознеси пару молитв, — Рене едва заметно ухмыльнулась, отразив его собственные слова, и он молча покачал головой. — Я предпочитаю верить в себя, — и малиновую ручку, не добавил он, но опустил руку, похлопывая по карманам кожаной куртки. Сигареты, зажигалки, распиханные по карманам. Эндрю остановился. Другие уже подошли к автобусу. Рене замедлила шаг, заметив, что он затормозил, и Кевин с глухим ругательством впечатался в его спину. Эндрю проверил карманы еще раз. — Ручки нет, — ответил он на вопросительный взгляд Рене, и обернулся в сторону отеля. — Вы идете? — Ники выглянул из автобуса. Рене не сделала попытки ему ответить, вместо этого обратившись к Эндрю. — Вернешься? Эндрю отвернулся. Он поправил сумку на плече. Что-то неприятно скрутило ему живот от мысли о том, чтобы сесть в самолет без этой ручки. — Нет, — просто сказал он. Он не вернется. Первый шаг был тяжелым, требующим развернуться, но второй был легче, а третий казался таким естественным, что Эндрю почти поверил, что сделал правильный выбор, что он не зря оставил ручку, не зря заблокировал тот номер, не зря положил этому конец. Ветер заставил его приподнять ворот кожаной куртки, укрывая шею от дрожи. Это действительно был конец, и осознание было отрезвляющим. — Командный автобус оставим возле Эвермора, — предупредил их Ваймак, когда все расселись по местам. — Тетсуцзи милостиво подарил нам талон на бесплатную парковку. Вернемся тем же путем через два дня. — Тетсуцзи и милостиво в одном предложении, — Мэтт выгнул бровь, укладывая сумку между ног. — Не сулит ничего хорошего, — вмешался Ники, не отрывая взгляд от телефона. Его пальцы беспокойно скользили по кнопкам. Эндрю взглянул на экран собственного мобильного в своих руках. Сколотый, с брелоком в виде черного кота. Подарок. умеют ли лисы летать?

Я слышала о том, что вы разделите самолет с Воронами

Удачного полета, Эндрю

И да, думаю, умеют

ты же врач

Я всегда верила, что в нашем мире есть нечто большее, чем мы позволяем себе увидеть

бред

Это мой бред

Хочешь поделиться своим?

Эндрю не ответил. Он убрал телефон в карман и моргнул, когда перед ним выросла рука Рене, сидевшей слева. Он насмешливо посмотрел на подношение в ее руках. — Вместо ручки, — предложила она. Эндрю взял крестик из ее ладони и провернул под блеклым светом из окошка. — Разве это не богохульство? — Это забота о ближнем. Эндрю помедлил, а после обмотал цепочку вокруг правого запястья. Крестик свисал до его ладони, и его было удобно прокручивать, как ручку. — Я верну после полета, — сказал он. Рене лишь откинулась на спинку кресла и слегка улыбнулась. — С моей стороны было бы глупо надеяться, что ты захочешь оставить его себе. Командный автобус припарковался спустя всего несколько минут. Неудивительно. Эдгар Аллан было видно из гостиницы, в которой они остановились. — Таблетки, — потребовал Эндрю, останавливаясь в проходе перед Кевином и мешая продвигаться остальным. Аарон недовольно протолкнулся мимо, а Мэтт устало вздохнул. Он не собирался переносить этот цирк трезвым. Кевин нахмурился, явно сомневаясь в целесообразности этого, но под пристальным взглядом Эндрю достал бутылек из заднего кармана джинсов и вытряхнул одну капсулу, после чего отдал ему и убрал оставшиеся таблетки на место. Глотать насухо никогда не было приятно. Даже когда его горло не болело от мороженого или чьего-то члена. Самолет был не черного цвета. Даже немного разочаровывающе. Зато поверх белого рисунком расправленных крыльев шел красный. Сбоку это было видно лишь отчасти, но Эндрю был более, чем уверен, что вид из окна самолета доказал бы, что сверху распластался ворон. — Ничего себе, — присвистнула Дэн. Большинство лисов были с ней согласны. Элисон лишь поджала губы, кинув мимолетный взгляд на самолет. Кевин тоже не обратил никакого внимания на него; его взгляд был прикован к безучастному ряду, двадцать одна ворона и один престарелый коршун, с ровно уложенными перышками и вздернутыми хвостами. Взгляд Эндрю метнулся к началу линии прежде, чем он успел себя остановить. Таблетки, решил он. Всегда таблетки. Рико растянул губы в широкой ухмылке, заметив Лисов. На его глаза были надвинуты очки, темные и непроницаемые, хотя заходящее за горизонт солнце было тусклым, стыдливо прячущимся за набегающими тучами. Буря, вспомнил Эндрю, и посмотрел на Моро, упрямо смотрящего вдаль. Все Вороны были одеты одинаково. Толстовки с номерами и темные куртки сверху, тонкие и не отличимые одна от другой. На груди Абрама красовался номер три. Чужая толстовка спадала ниже бедер, пальцев было не видно за длинными рукавами. Нос был сломан. Эндрю знал, как выглядит и ощущается сломанный нос. Он вспомнил придыхание Абрама, то, как каждый звук был надрывистым и приглушенным. На черной ткани не было видно пятен крови. — Тренер Ваймак, — старая паршивая собака Воронов гавкнула, и Ваймак наклонил голову в ответ. Они пожали руки, крепко и сухо. — Можем загружаться? — Да, Тренер Морияма, — Ваймак обернулся, окидывая Лисов взглядом, будто проверяя, все ли на месте, и в то же время молчаливо предупреждая их не усложнять и без того непростые четыре часа, что предстояли им всем. Эбби закрепила его просьбу суровым взглядом, приправленным природной мягкостью ее лица. Жалкая попытка. Тетсуцзи подал знак Воронам, едва ли половина жеста, и они потянулись к самолету парами. Только у одного человека не было напарника — у Джонсона младшего, отметил Эндрю, но долго удерживать эту мысль не смог и не стал пытаться. Он смотрел Абраму в лицо. Это было безопасно, потому что Абрам притворялся второй рукой того бездушного робота, что представляли из себя все Вороны, когда, подобно Могучим Рейнджерам, собирались в одну большую тупоголовую птицу. Его взгляд был устремлен прямо, прямой и непоколебимый, если бы не такой рассеянный, такой не сфокусированный ни на чем. Длинные рукава одолженной толстовки скрывали то, как крепко сжималась ладонь Моро вокруг его предплечья, поддерживая в ровном положении. Очередь дошла и до них. Моро потянул Абрама на себя, предупреждая о движении, а после незаметно выпустил его руку, и Абрам, мотнув головой, тут же последовал за ним, все тем же мерным шагом, что и другие Вороны. Они двигались синхронно. Они двигались одинаково. Пока Абрам не обернулся, стоя на трапе. Его пальцы, едва заметные из-под рукавов, вцепились в перила, когда он обернулся, всего на секунду, и его взгляд, безошибочно и точно, как будто он всегда знал, куда посмотреть, нашел Эндрю. Эндрю не отвернулся, но почти вздрогнул. Знакомый синий износился до бледно-голубого, и некогда полные жара лета губы Абрама поблекли до неприятного бежевого оттенка. Эндрю до сих пор помнил их вкус. Кровь и опасность, нежность, граничащая с помешательством. — Спасибо, — одними губами произнес Абрам. Кроваво-красная тройка блеснула на его груди, и в следующую секунду Моро, заметивший его промедление, нахмурился и вновь схватил за руку, более настойчиво утягивая Абрама за собой. Рико и Тетсуцзи поднялись последними, а Лисы — сразу за ними. *** Дым окутал их полупрозрачным туманом, сладостно-горьковатый из-за прогорклого запаха жареного мяса и подпаленных волос. Кости свалили в сторону, поверх безнадежно испорченной футболки: они еще пригодятся. Его жертва не будет напрасной, хотелось думать ей, но она знала, что это лишь жалкие оправдания, от которых ни тому, что однажды представляло собой целого человека, ни ей самой легче не станет. Они убили его. Он сам упал. Правда была двоякой, и не имела никакого значения здесь. Истина измерялась в каплях крови, оскалах и белоснежной молчаливости снега. Его раздели. Она хотела разрезать одежду ножом, избавить их обоих от необходимого унижения, но он остановил ее. Испорченные штаны аккуратно стянули по лодыжкам, словно в преддверии нежности первой ночи. Но для него она была последней, и она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, осознают ли это другие. Понимают ли, что никогда не смоют с себя этот след. Руки под волчьей шкурой не дрогнули, когда избавили его от нижнего белья. Ее замутило, и она зажмурилась, не позволяя себе смотреть. Его подвесили. Кровь мелким ручьем разлилась по белоснежному снегу, когда вскрыли горло, после чего кто-то судорожно подставил кувшин, чтобы не потерять ни капли: они и так упустили достаточно. Хватит ли этого? Примет ли оно ее? Никто не задал этих вопросов, опасаясь лишиться дорогостоящего тепла и иллюзии, что они делают все правильно. Что так и должно быть. Нож между пальцев мог принадлежать ей, или человеку рядом, кому-то напротив, кому-то не здесь, не кому-то из них. Конечно, никто из них этого не делал. Он сам упал. И кровавая улыбка поперек горла была его собственной инициативой. Кувшин наполнился чуть больше, чем на половину. Мясо было сочным, слишком грубым, от каждого укуса челюсть сводило глухой болью. Внутренние органы сложили неподалеку от костей: легкие, печень. Не хватало сердца. Кувшин дошел до нее последней, и железный привкус крови во рту едва не заставил ее выплюнуть то, что она так тщательно пережевывала. Она сглотнула и на подгибающихся ногах подошла ближе к огню. Замерзшие пальцы опалило жаром, когда остаток она вылила прямо на пылающие ветки, почти угли: те зашипели, пламя заколебалось, будто не зная, достойна ли та плата, что они ему предоставили, выделенного им тепла, а затем взбилось вверх с новой силой. Облегчение было таким неожиданным, что она со смехом приземлилась на колени, кто-то вовремя оттащил ее подальше от бушующего огня. Мясо было отложено в сторону, небрежно сваленное в сколотые тарелки, когда снег из непослушных сугробов превратился в паркет, чистый и ровный, утоптанный десятками ног и сотнями выученных наизусть шагов, и они заскользили по нему в танце, огибая костер. Она подпрыгнула, и волчий вопль подбодрил ее, когда она приземлилась на руки. — Браво, Кейтлин. Имя показалось чужим, незнакомым. Она взглянула на свои ладони, утопающие в снегу, а затем на костер слева. Кейтлин. Это ее имя. В алых всполохах холодные комки в руках превратились в горячие капли, шипящие на углях, застревающие тошнотой в глубине горла. Она покачнулась. Чья-то ладонь придержала ее за руку. Кейтлин обернулась. И затаила дыхание. — Продолжай танцевать, — оно стиснуло ее плечо. Его массивное телосложение было прикрыто сетчатой, узорчатой тканью, некогда белоснежной, но как никогда прекрасной в рыжем цвете костра, с аляпистыми пятнами в цвет крови и земли, его стихии. Оно было высоким, чудовищно высоким, или только казалось таким из-за огромных оленьих рогов, выпирающих из-под накидки. Оно пахло смертью, пальцы были чистым льдом, прозрачным и пробирающим до дрожи. Она приоткрыла губы, но не вырвалось ни звука. Медленно, она запрокинула голову и в жесте человеческой жадности и глупости попыталась рассмотреть его лицо. У этого не было лица. Была пропасть на месте глаз, пропасть цвета болота, со смрадом сгинувших в нем мух и вязкостью спутанной тины. Оно отпустило ее, и она сделала шаг назад, потеряв опору. Мир закружился чередой вспышек, и прежде, чем она успела бы подумать об этом, она уже кружилась возле огня, касаясь то одной ладони, то другой, скользя мимо пламени, играя с его искрами. Теплое чувство в груди твердило, что они сделали все правильно, что была права она — и когда ее взгляд упал на потрепанную футболку со сложенными поверх костями, она лишь рассмеялась на осуждающий взгляд четырех кроваво-красных букв. Моро, номер три. Она прочитала их, но так и не смогла вспомнить, что это должно было значить. Она танцевала.