Совсем недетские сказки

27 декабря 20** года Маршалла оставили в живых. Прозрачная стеклянная клетка в подвале ордена казалась почти хрупкой — настолько тонкими были ее стены. Я не могла поверить, что они способны удержать его. Но Нейт объяснил: материал особый, как и те серебряные нити, что жгли Маршалла, пока его сюда доставляли. Одно прикосновение — и боль становилась невыносимой даже для такого монстра. Две недели. Четырнадцать дней он сидел там, не проронив ни слова о том, с кем работал. Мы встретили Рождество, готовились к встрече Нового года, а он все молчал. Безмолвный, но не сломленный. Я не спускалась к нему, ни разу. Смотрела лишь по камерам, но даже так я чувствовала его взгляд — холодный, насмешливый, будто он знал что-то, чего не знали мы. — Как долго орден собирается держать его здесь? — голос сорвался, слова прозвучали резче, чем я хотела. Внутри все сжалось: мне казалось, что Маршалл может услышать, почувствовать этот предательский трепет. Каждая тренировка, каждый шаг по полу над его камерой отзывались во мне ноющей болью в области груди. Я старалась не думать о том, что он там, под ногами — так близко, что можно было коснуться, если пробить пол. Живой. Алек вздохнул, и я поймала на его лице тень усталого понимания. Он знал. Знает ли он и про дрожь в моих пальцах, когда я прохожу мимо лестницы в подвал? В его глазах читалось: “Я знаю, что он сделал. Но это не мое решение”, вслух же он сказал: — Пока не заговорит. Губы онемели. А если никогда не заговорит? — но этот вопрос я оставила при себе. — Разве нельзя ускорить процесс? — слова вырвались прежде чем я успела подумать. Мне было плевать на его признания. Пустые слова, ложь, оправдания — ничего из этого не вернет того, что он отнял. Я чувствовала его присутствие за этими стенами, каждый вздох, каждый стук его сердца — и ненавидела себя за то, что все еще слышу его. Знала, что это невозможно. Наверное, я просто схожу с ума. Он должен исчезнуть. Но просто убить его — мало. Он должен страдать. Должен понять, каково это — потерять все, что тебе дорого. Нейт стоял в дверях, его холодный, оценивающий взгляд скользнул по мне. — У тебя есть идеи? Я замерла. Жажда. Для ветала это хуже любой раны, правда? Маршалл уже изможден, но держится. Гордый. Упрямый. Бессмертный. А если… — Дайте ему моей крови. Они обернулись. В их взглядах было что-то между ужасом и восхищением, словно я только что предложила поджечь здание — и стоять внутри, пока оно рушится. — Уолкер, ты в своем уме?! — Алек почти вскипел, но Нейт поднял руку. — Подожди... — Его глаза сузились, в них мелькнул холодный расчет. — Это может сработать. Он никогда не пробовал твою кровь. Если ее запах сводит его с ума, то что будет, когда он почувствует вкус... а потом мы отнимем это у него? Алек медленно ухмыльнулся, кажется тоже понял мой план. Впервые за все время в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. — Ну что ж... — Он склонил голову. — Похоже, ты не так безнадежна, как я думал, Лея. — От тебя такое слышать особенно приятно, Алек. Метод, как мы и предполагали, сработал. Всего одна капля — алый след на губах Маршалла — и его глаза загорелись безумием. Он содрогнулся, как будто по нему пропустили электрический ток, пальцы вцепились в стеклянные стены клетки, оставляя мутные следы. Всего одна капля, но этого хватило, чтобы свести его с ума и сделать послушным. Я видела, как он сходит с ума. Никогда прежде не думала, что буду наблюдать за подобным с чувством полного удовлетворения. Через видео на камерах Маршалл бился головой о прозрачные барьеры, его голос то тонул в хриплом крике, то взрывался проклятиями: — Вы все сдохнете! — Выпустите меня, твари! — Я разорву вас на куски! Но мы ждали. Охотники в коридоре перешептывались, их слова долетали до меня обрывками: — Сколько он еще продержится? — До какого состояния они хотят довести его? — Он постоянно зовет ее… Это самая настоящая одержимость. — Говори тише, нас могут услышать! Я не реагировала на подобные слова. Просто проходила мимо как ни в чем не бывало. Через неделю он сломался. Сквозь слюну и кровь на губах, слабеющим голосом прошептал: — Пожалуйста… Я все расскажу…Только дайте мне еще… Нейт сообщил мне об этом холодным утром, застав за книгой в архиве ордена. Его шаги были бесшумны, но я почувствовала его приближение — в воздухе повеяло ледяным спокойствием. — Он дал показания, — произнес он, опускаясь в кресло напротив. — Надеялся, что это купит ему еще каплю твоей крови. Я не дрогнула. Не пошла в подвал. Не подарила ему этого удовольствия. Маршалл спрашивал обо мне на каждом допросе. Говорил, что хочет посмотреть мне в глаза. От одной мысли об этом меня тошнило. Но Маршалл рассказал все. Было несколько охотников, что предали орден. Но, главное, подозрения насчет заместителя главы ордена — Нолана Йена — тоже подтвердились. Когда его уводили, Алек стоял бледный, словно призрак. Он не был замешан в делах отца, но стыд и боль висели на нем тяжелыми цепями. Нолан Йен убил моих родителей. Из-за разногласий, жажды власти, недовольством политикой отца. Вот так просто. Сначала отца. Потом, увидев мать в Фогхилле, решил избавиться от той, кто знал, кто стоит за всем. Маршалла и Нолана казнили в один день. Я не пришла. Маршалл умолял, чтобы я была там. Наверное, хотел последний раз увидеть свое наваждение. Но я отказала ему в этом удовольствии. Зачем подпитывать больные фантазии психопата, пускай и не человека. И теперь мы с Алеком носили это знание о том, что произошло, как открытые раны. Мы молчали. Алек — потому что, казалось, физически не мог проронить ни слова. Я — потому что не знала, что сказать. Нейт разрывался между нами. Только после казни, по моей инициативе мы сели и обсудили все. Без обвинений, без ссор. Никто из нас не был виноват в том, что произошло. Это пришлось принять и мне, и Алеку. Прошло время, но иногда ночью мне кажется, что я чувствую его взгляд — голодный, одержимый. Я сжимаю кулаки и напоминаю себе, что он мертв. Но отвращение не уходит. И я не знаю, когда смогу от него избавиться. Лишь теплые объятия Нейта помогают мне избавиться от навязчивых мыслей.

***

25 июня 20** года Зима растворилась вместе со снегом, уступив место нежной весенней зелени. А потом и лето близилось. Я тонула в черновиках диплома и бесконечных эскизах для портфолио в Калифорнийский институт искусств. Казалось, только вчера я дрожала от страха при виде Пирса и Маршалла, а теперь солнце пригревало так, что даже воспоминания о том кошмаре потихоньку бледнели. Алек уехал в Филадельфию — новое назначение, новая жизнь. Нейт остался в Фогхилле, но теперь чаще бывал в Портленде, куда переместился штаб ордена после закрытия дела. Мы виделись реже, но когда это случалось, все было... нормально. Слишком нормально. Иногда мы спорили из-за пустяков — из-за того, что он слишком опекал меня, из-за того, что я слишком резко отмахивалась от его советов. Но в целом... нас все устраивало. И это пугало. Потому что я знала: скоро все изменится. Чем ближе был день, когда я должна была получить ответ из института, тем сильнее сжималось сердце. Я ловила себя на мысли, что боюсь. Боюсь, что мой отъезд в Калифорнию станет концом. Что расстояние окажется преградой, через которую мы не сможем перешагнуть. Я придумала эту проблему сама. Но от этого не становилось легче. — Ты серьезно? — Райли уставилась на меня. — С каких это пор Лея Уолкер боится трудностей? Это вообще не в твоем стиле! Мне стало стыдно. — Просто... — Я сжала кружку в руках. — Я не хочу снова все потерять. Она вздохнула и ткнула меня пальцем в лоб: — Тогда поговори с ним, глупая. Я знала, что она права. Если промолчу сейчас — потом будет хуже. Но как сказать человеку, который стал для тебя опорой, что ты боишься уехать? Я не хотела, чтобы он думал, что я цепляюсь за него. И уж тем более не могла просить его бросить все и поехать со мной. После смерти мамы я держалась только потому, что он был рядом. Теперь мысль о том, что между нами будут тысячи километром, казалась кошмаром. — Может, тебе все же стоит к психологу сходить? — пробормотала я сама себе. Жаль, что я отказалась от этого тогда, после смерти мамы. Собрав волю в кулак, я все же решилась. Взяла тетрадь с записями, которые раньше вела. Мой своеобразный дневник, к которому не притрагивалась после смерти матери. Там было много… личного, но… Мне было легче показать Нейту его, чем делиться всеми подробностями. А он? Он так внимательно прочитал, так спокойно все принял: мои сомнения, переживания, страхи… Что я не выдержала и вывалила на него еще и то, в чем боялась признаться даже себе: что если его не будет рядом, я сломаюсь. Он, выслушав меня, взял мое лицо в свои руки и смотря в глаза сказал: — Я что-нибудь придумаю. И я поверила. Через две недели я уже сидела в автобусе, увозившем меня в Санта-Клариту. А он… Он обещал, что расстояние не станет для нас проблемой.

***

14 октября 20** года Лекция по коммерческой фотографии тянулась мучительно медленно. Голос преподавателя сливался с гулом кондиционера, который, несмотря на все усилия, не справлялся с калифорнийской жарой. В аудитории было невыносимо душно, воздух тяжелым, а солнце, пробивающееся сквозь жалюзи, оставляло на столе горячие полосы света. Я подперла голову рукой, изо всех сил стараясь не закрыть глаза. Мысли путались, уплывая в сторону прохладной воды бассейна, куда я мечтала нырнуть, как только вырвусь отсюда. Еще немного, и можно будет сбежать… В Санта-Кларите стояло пекло, как в духовке, но хотя бы океан был не так далеко. На выходных я уже планировала сорваться в Малибу — взять машину, вдохнуть соленый ветер, забыть обо всем. Когда лекция наконец закончилась, я почти выбежала из здания, жадно глотая свежий воздух. Солнце слепило, и я на секунду зажмурилась. Мой джип стоял через дорогу, и, прежде чем перейти, я машинально оглянулась — привычка, въевшаяся в подкорку после всего, что произошло. Как бы кто не уверял, что время лечит — это самая настоящая ложь. Сколько раз Пирс и Маршалл приходили ко мне во снах. Сколько раз загоняли в угол. Сколько раз я ощущала их прикосновения на своей коже. Все время думала, что мне не скрыться от них, что вот-вот и я попадусь, настолько реальным все это казалось. И тогда я видела… Сиреневая вспышка, за которой следовали теплые объятия, приносящие чувство безопасности. Нейт. Словно он даже на расстоянии держал свое обещание защищать меня. Словно он был рядом. Улыбаясь своим мыслям, я посмотрела на противоположную моей сторону дороги. И увидела его. Честно говоря, мне показалось, что это сон, навеянный воспоминаниями. Настолько нереально было видеть здесь его. Синий "Ягуар". Мужчина. Стоит, облокотившись о капот, скрестив ноги в дорогих ботинках. Белая рубашка, расстегнутая настолько, что виднелась линия ключиц, закатанные рукава, открывающие смуглую кожу. Он улыбнулся, увидев мое удивленное лицо, и небрежно помахал рукой, будто мы расстались вчера, а не несколько месяцев назад. Я не помню, как пересекла дорогу. Кажется, побежала, даже не глянув по сторонам. — Ты... как?.. Мои пальцы впились в ткань его рубашки, как будто боялись, что он растворится в воздухе, если отпустить. Он пах тем же — кожей, дорогим парфюмом с ноткой цитрусовых, легким оттенком кофе. Настоящий. Это не сон. — Я получил перевод в Лос-Анджелес, — сказал он, и его голос звучал так близко, так реально, что у меня перехватило дыхание. — Решил сообщить тебе об этом лично. Придешь на новоселье? Я отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза — вдруг он шутит? Но в них не было ни капли лукавства, только тепло и радость? — Ты не шутишь? Скажи, что это не шутка! Он рассмеялся: — Разве я когда-нибудь был с тобой несерьезен? Его пальцы скользнули по моему боку, обжигая кожу даже через тонкую ткань футболки. Ладонь уверенно легла на талию, притягивая меня так близко, что между нами не осталось ни грамма воздуха. Я почувствовала, как его дыхание смешалось с моим. В тот момент, когда наши губы наконец встретились, время будто остановилось. Его поцелуй был как вспышка — мгновенный, ослепительный, заставляющий сердце бешено колотиться. Сначала лишь легкое прикосновение, почти нерешительное. Но когда я ответила, приоткрыв губы, поцелуй изменился — стал глубже, настойчивее, полным невысказанных слов. Его свободная рука запуталась в моих волосах, слегка запрокидывая голову назад. Я чувствовала каждый его вдох, каждый стук его сердца, бьющегося в унисон с моим. Губы обжигали, но это было приятное жжение, распространяющееся по всему телу, заставляющее пальцы непроизвольно впиваться в его плечи. Калифорнийское солнце пекло спину, но его тело под белой рубашкой было еще горячее. Когда мы наконец разъединились, дыхание сбилось, губы слегка горели, а в груди осталось ощущение тепла и счастья. Он не отпускал меня, его лоб касался моего, а в темных глазах читалось столько эмоций, что голова кружилась. — Я скучал, — прошептал он, и эти два простых слова значили больше, чем любые признания. В памяти всплыло его “Я что-нибудь придумаю”. И он придумал. Как и обещал.