не телом – душой.
5 декабря 2025 г., 11:59
Они пересеклись случайно, в месте, где никто не ищет судьбу, но все от неё бегут. Ночь, байкерский бар на окраине Сеула – гулкий, пропахший бензином и сигаретным дымом, где за стойкой сидят те, у кого под кожей ревут моторы. Оба были изломаны одинаково – просто у одного трещины шли глубже. И где-то между татуировок и вен пульсировала надпись невидимыми чернилами: не трогай – разобьёшься.
Эта ночь – и всё, что пришло после – растворились в памяти размытым пятном. Никаких ярких красок, ни контуров, лишь серый фон, растёкшийся по внутреннему экрану. Чонгук уже не вспомнит, кто к кому подсел первым, предложив выпить. Всё началось так же банально, как и должно было закончиться. Быстро.
В голове остались обрывки: липкий привкус алкоголя, густой цвет виски, и чужой запах – плотный, давящий, с горечью хвои, оседающий в воздухе и на коже. Разбитый взгляд, тихий, выжидающий, из-под ресниц. От жёлто-агатовых светил его вело, будто течную омегу.
Это закончилось так, как, наверное, и должно было – в незапертом туалете, под дрожащим светом лампы. Логичное продолжение ночи, бессмысленной, как всё , что было «до». О таком не говорят. Не вспоминают. И уж точно не рассказывают никому.
Такие встречи не связывают, а только выжигают, оставляя след, что не смоешь ни временем, ни виски. На продолжение надеются только сказочники, которые всё ещё верят, что из грязи можно выловить самородок. Гук знал, что это бред. Но, как всегда, сделал вид, что не понял.
Папа всегда говорил ему: Сынок, ты ужасно выбираешь людей. Он молчал, кивал, соглашался: Да, пап. Плохо выбираю и… продолжаю выбирать.
Альфа всё равно слепо тянулся – в первый, пятый, двадцатый раз – прижимался пульсирующим виском к горячему плечу, ловил затуманенный болью взгляд. Глотал терпкий алкоголь и молчал. Первая помощь от Чонгука: выслушать, а потом помочь вытрахать зудящий рой мыслей. Ввести забвение вместо обезболивающего. Он не доктор, но в этом деле достиг мастерства.
Рассказ Тэхёна не удивил Гука. Все бывшие кажутся безупречными, если смотреть на них сквозь пелену воспоминаний. Это закон, известный каждому, кто хоть раз обжигался о сладкое, превращённое временем в горечь. А любовь – лучший скульптор. Она лепит из людей совершенство, стирая всё лишнее. Только делает это грубо, без пощады. Ким не стал исключением: альфе завязали петлю на горле и утопили вместе с ним. Только он почему-то всё ещё ходил, дышал, говорил. Жил – если это можно было назвать жизнью.
История Тэ и Ханыля ничем не отличалась от сотен других – с уютным хэ, общим гнёздышком и детским смехом на фоне. Но напиши альфа об этом книгу – и она бы продавалась на вес боли. Он вспоминал об омеге только тогда, когда виски лилось вместо слов. Наверное, думал, что Гук не слушает. Или что ему всё равно. Но альфа слушал. Помнил каждые оговорку и вдох между признаниями. Он знал, как пах омега, как звучал его смех и как стонал о родные плечи в моменты бурной страсти.
Иногда Чонгук возвращался к этим картинкам – то ли из мазохизма, то ли просто потому, что не умел иначе. Иногда – после близости. Иногда – на рассвете, в постели, где было много пустоты. Он представлял, как Тэхён любил Ханыля. Целовал. Трахал.
У Гука всё было проще – или, по крайней мере, так казалось. Без громких драмы и рыданий, без разрывающего изнутри надлома. Просто однообразные, скучные истории, как тени, падающие одинаково каждый день. Когда тот, кого выбрало сердце, предаёт, трудно молчать. Это предсказуемый итог – неверных выборов и попыток подстроиться под чужие правила.
Он никогда не ждал волшебной любви. Ему хватило бы верности, честности и хоть капли внимания. Но вместо этого – чужой омега в его постели и тихая фраза: Это не то, чем кажется, Гук. Да, блять. Два тела на одной постели, разброшенные на полу презервативы – совсем обычное дело. Прекрасный конец для такой истории. Папа был прав – альфа это понял слишком поздно. Папа всегда прав.
Тэхён… Что держало их вместе? Раны на душе, алкоголь и тела друг друга? Худший старт из возможных. А финал – до боли предсказуем. Но жизнь – ещё та хитрая сука, и умудрилась удивить. И на этот раз ей, чёрт возьми, удалось.
Чонгук не хотел от альфы многого. Он вообще ничего от него не ждал. Он – как марлевая повязка на ушибленном колене: у кошки боли, у мышки боли, у Тэ – нет. Заменитель чего-то, чего больше нет в природе.
А Ким – зависимый. У него ломка. И альфа – его утренний ритуал, рюмка виски натощак. Сильнодействующий обезбол. И Гука это вполне устраивало. Он вовсе не мазохист. Просто недавно он стал ценить честность. А ещё – тепло рядом, поцелуи, укусы, прикосновения, от которых колени подкашиваются. Такой вот он – в омут с головой, не думая, вновь наступает на старые грабли, изъеденные коррозией.
Чонгук слишком глубоко погряз в этих «а-ля» отношениях: качели «вместе, но порознь». Что бы он ни делал, каким бы ни был выбор, всё равно будет паршиво. Отпустит – разобьёт себя. Останется – сойдёт с ума от головокружения и тошноты.
Так или иначе – падение неизбежно.
Это вросло в позвоночник, пустив корни в спинной мозг. Его чувства – как сорняк, который проще вырвать за ненадобностью, но Гук, как последний идиот, каждый день поливает и удобряет, в надежде на что-то.
Альфы никогда об этом не говорили. Не обсуждали то, что происходит между ними здесь и сейчас. Младшего это устраивало. Он научился ценить честность. Но совсем не хотел слышать правду.
Ночами они растворялись – в визге мотора Kawasaki и в телах друг друга. Ким гнал так, будто хотел обогнать саму тьму; асфальт дрожал под колёсами, ветер резал кожу, а город оставался где-то позади мигающим пятном в зеркалах. Гук вжимался крепче, чувствовал, как сердце бьётся в такт двигателю, и не знал, где заканчивается он сам и начинается Тэхён.
А потом всё смешивалось в жадных ласках на смятых простынях секс-отеля. Альфа прогибался в пояснице, раздвигал ноги, прикусывал губы, обнажал нетронутые участки кожи для звериных отметин, выстанывал чужое имя, отдавался до конца, без оглядки. И Тэхён брал, не стесняясь.
Младший увяз в этих встречах – в тишине между словами, в паузах, где пряталась правда. В такие моменты надо резать по живому, отсекая заражённую плоть, пока не появится некроз и ампутация не станет последним выходом. Но он медлил, наблюдал, пока проблема не стала решаться сама собой.
В один день Тэ просто остался. Без вопросов, без разрешений. Вошёл в его мир с неизбежностью, как первый луч солнца режет тьму. Можно задернуть шторы, спрятать взгляд за тёмными стеклами очков, но он уже здесь. И останется.
Сначала казалось, что старший чего-то ждёт. Ждёт, что вот-вот случится трагедия, что всё развалится и разлетится на куски. Забавно, но Чонгук ощущал то же самое.
…
Гук понял, что с альфой что-то не так, почти сразу. Слишком многое не сходилось: странные исчезновения в ночи, взгляд, сверкающий при лунном свете без всякой на то вспышки, яркие следы на коже, будто оставленные зверем. И ещё – эти клыки. Острые, опасные, но всегда спрятанные за лукавой улыбкой. Чонгук привык замечать мелочи. Он умеет складывать их в общую картину. Легко догадаться, но трудно принять. Разум сопротивляется, но инстинкты шепчут другое: ты прав, Тэхён не человек. Альфа чувствует это нутром – чужое, хищное, живущее прямо под горячей кожей. И Ким однажды перестаёт прятаться. Если бы Чонгука спросили о самом животрепещущем моменте, который остался в сердце навсегда, он без сомнений выбрал бы этот. Обращение Тэхёна – одно из тех воспоминаний, которые хочется беречь вечно. Потому что не существует ничего более чарующего, чем лунный свет, заливающий комнату, и огромный чёрный волк в центре. Ему позволили наблюдать все стадии превращения: от удлинённых когтей до зверя ростом с быка. Жёлтые глаза смотрели пристально, с интересом, словно ожидали от человека какой-нибудь оплошности. И Гук, конечно, не удержался, когда, не думая, протянул руки к хищнику. Вид дикого, но всё ещё знакомого Тэхёна вызывал в нём щенячий визг. Он провёл ладонями по выступающему лбу, стоячим ушам и широкой груди, держал тяжёлые лапы, ощущал грубые подушечки и мощные когти. Чонгук чувствовал себя ребёнком, которому на день рождения подарили питомца любимой породы. И Ким терпел это – маленькое, любопытное существо, которое ныряло к нему в шерсть, терлось о него, дразнило и играло. Гук хватался за мохнатые бока, смеялся, шевелил живот и пытался удержать зверя рядом, чувствуя всю силу и живость этого существа. Волк реагировал мгновенно, проявляя силу и осторожность одновременно, иногда рыча, иногда нежно прижимая, но всегда оставаясь под контролем человека. Чонгук терялся в этом взаимодействии, ощущая пульс жизни и дикости под рукой, восторг и трепет, которые невозможно описать словами, а ещё странный прилив возбуждения, когда его щедро вылизывал мокрый шершавый язык. Посвящение в тайны мира оборотней было не менее эпичным. Всё оставалось как прежде, только теперь Гук с лёгкостью отслеживал фазы луны, разбирался в волчьей иерархии и понимал, какой вой говорит о тревоге и поиске, а какой – о готовности к нападению. А ещё просматривал зоопорно. С научной точки зрения, разумеется. Тэ однажды отвёл его в своё родовое поместье – просторный особняк, где обитала стая: взрослые волки и молодые щенки, настороженные, но любопытные. Для Кима это было частью «приучения к запахам», для Гука – возможностью познакомиться с семьёй. Он уже сталкивался с подобным несколько раз, и в целом всё проходило одинаково, будь то среди людей или среди оборотней. По классике жанра, конечно же, первый визит не обошёлся без казуса: альфа тихо ушёл от своего вервольфа, целый час пытался научить одного из щенков команде «фас», не подозревая, что это чей-то детёныш. Это было странное ощущение – быть единственным человеком среди хищников. Странное, но вовсе не пугающее. А Чонгук с детства тянулся к странностям. Энигму он встретил позже – настоящего короля с проницательным взглядом и знакомой игривой, но доброй улыбкой. Естественно, Тэхён не сказал ни слова о том, что вожак – его старший брат. Как и о самом разговоре, во время которого альфа то краснел, то бледнел, а иногда и то, и другое одновременно. Конечно, зачем ему было знать, что это было не просто знакомство, а чёртовы смотрины, закончившиеся тем, что Чан деловито обнюхал его, лизнул в щёку и вынес вердикт: — Подходит, братишка. Чонгук так и не осмелился спросить Тэхёна, в чём именно заключается его предназначение. На какое-то время он даже перестал с ним беседовать, игнорируя виноватый визг, мельтешение хвоста и игривые покусывания всего, до чего доходил волчий нос. Он снова и снова выгонял чёрного волка с постели, но тот возвращался, едва Гук закрывал глаза, проскальзывал под руку, тяжело дыша рядом, пока в конце концов не получал прощение. За настойчивость и за крупную кабанью тушу, которую альфа притащил к порогу, клянясь больше никогда не повторять подобных выходок. А потом был шикарный ужин. Элегантный костюм, японский ресторан и крохотная коробочка с кольцом. Гук едва не пролил вино и несколько минут метался взглядом от Тэхёна, опустившегося на одно колено, к бархатной коробочке. Вдруг его накрыло странное ощущение нереальности: словно он случайно очутился здесь, и как только произнесёт хоть слово или пошевелится, действительность рассыплется, забросив его в стратосферу. Но Ким не двигался, смотрел на него глазами, которые невозможно было отвести, а в альфьей груди бешено колотилось сердце. И, конечно, было «да». Разумеется, было «да», ведь Чонгук никогда не мог отказать этим медовым омутам и низкому голосу. После этого они остались наедине, и всё вокруг растворилось – люксовый номер, приглушённый свет, тишина – и казалось, что границы между ними исчезли: секс, глубокий, проникающий не только в тело, но и в душу. Тэхён брал, брал так, что после невозможно было свести колени и выровнять сердцебиение. Они сплелись, вплелись друг в друга – так тесно, что уже не различить, кто есть кто. А потом появился Ханыль. Вернулся внезапно, как буря, и всё изменилось без слов. Хватило одного взгляда Тэ, его тихий зов по имени – и маленькое уютное кафе стало чужим, воздух казался чересчур обжигающим. Гук чувствовал, как его мысли и эмоции перепутались, и разум едва справлялся с происходящим. Альфа никогда не видел омегу на фото, но, наверное, узнал бы его сразу – юного и чистого. И эти большие глаза, сверкающие позолотой, оказались хуёвым дополнением. Смотреть на Тэ он не хотел. Знал, что не должен, понимал, что увидит, и тот не подвёл. Чонгук не стал закатывать сцены ревности и задавать вопросы. Между ними всё начиналось честно, и должно было так же закончиться. Он придумал какой-то глупый предлог и ушёл, только один раз обернувшись к окну, чтобы увидеть их через стекло. И что-то внутри него дрожало: он сам не знал, на что надеялся. Ханыль выглядел рядом с Тэхёном правильно, словно это было его естественное место. Альфа отвернулся и поспешил прочь. Сердце стучало как сумасшедшее, а окружающий мир расплывался и тускнел, выгорая на глазах.…
— Что это значит? — низкий голос разрезает тишину, выбивая Чонгука из раздумий. Он чуть вздрагивает, но быстро берёт себя в руки, продолжая методично складывать вещи в чемодан, прикидывая, всё ли поместится. — А что здесь непонятного? — спокойно отвечает он. Тэхён скользит по нему взглядом – сосредоточенное лицо, пальцы, запястье без кольца. Вдох – секундная пауза. — Не хочешь объясниться? — А что ты хочешь услышать? — Правду. Ссориться Чонгуку не хотелось. По правде, совсем не хотелось. Обычно он не упускал шанса уколоть словом, но сейчас любое остроумие казалось пустым. Не было сил ругаться, кричать или что-то доказывать. Он не хотел этих «проводов» – не хотел видеть альфу, его непонимающий взгляд, лицо, присутствие, напоминающее обо всём, что теперь придётся стереть. Не хотел ничего, кроме простого «прощай». Хотел, чтобы всё закончилось тихо и честно, без тени лицемерия. Это было важно – понять, что всё кончено, чтобы, наконец, отпустить. Иначе надежда – упрямая и жестокая – не даст ему выжить. Он дышал глубоко, пытаясь удержаться на плаву, чувствуя себя выжатым. Хотелось просто, чтобы его оставили в покое – не трогали, не тормошили, не пытались вытащить из этого конца хоть что-то живое. — Ухожу, — сказал он, продолжая разбирать вешалки. Пальцы остановились на костюме, подаренном альфой. Гук провёл по дорогой ткани, чувствуя укол в сердце, потом опустил её обратно и потянулся к старой кофте – привычной, простой, своей. Он даже не заметил, когда старший подошёл, а точнее подлетел. На самом деле он почти ничего не видел – кроме своего чемодана, который Тэ ловко запустил в воздух, прямо над кроватью. Чонгук повернулся, уставившись на вещи, рассыпавшиеся по комнате. Поразительно, но злости это не вызвало – только слабую мысль: «Опять придётся всё собирать». — И зачем это? — Чтобы ты перестал страдать херней и привёл всё в порядок. Гук смотрел на него пустым взглядом и вдруг с удивлением осознал: волк злится. Нет, не просто злится – он в бешенстве. Чистая звериная агрессия. Альфа недоуменно приподнял бровь и улыбнулся уголком губ. — Только не начинай… — Я не начинаю, Чонгук. Я заканчиваю. Всё. Поигрался – хватит. Взгляд Кима обжигал почти физически. Альфа ощущал, как эти жаркие вспышки ползут по груди под футболкой. Они становились только сильнее, когда он произнёс: — Всё кончено, Тэхён. Если ты не скажешь это сам, скажу я. — Серьёзно? Ты просто выскочил из кафе, будто в жопу ужаленный. Не поднял трубку, мои сообщения проигнорировал. Я носился по городу, выслеживая тебя, как ищейка. И теперь ты просто говоришь: «Всё кончено, ухожу»? Слушай, Гук, так себя ведут только избалованные и ревнивые детишки. — Маленькое напутствие, Тэ, — младший скрестил руки на груди, морщась, чувствуя, как под скулами напряглись мышцы. — Если не хочешь столкнуться с избалованным ревнивым ребёнком, не стоит целоваться с другими на его глазах. Особенно, если вы с этим «ребёнком» планируете свадьбу. На будущее. Возможно, пригодится. — Постой, я не… — Конечно, — альфа кивнул, стараясь не обращать внимания на внутренности, будто растопленные и перемешанные в хаотичную массу. — Мне просто причудилось. Такое со мной бывает постоянно. Вот такой я человек, — улыбнулся он с горечью на устах. — Я уже проходил через это однажды, Тэхён. Мне хватило. Не заставляй переживать снова. Гук прошёл мимо, чуть морщась, когда Ким резко схватил его за предплечье и повернул к себе. Альфа смотрел на него усталыми глазами, в которых читалось холодное безразличие. Старые грабли, изъеденные коррозией, Чонгук. Снова одно и то же. — Позволь мне хотя бы объясниться. — Тут нечего объяснять и говорить. Я рад за тебя, правда, — Чонгук улыбнулся, стараясь скрыть за тенью улыбки боль, разрывающую его изнутри. — Но буду ещё счастливее, если ты позволишь мне собрать вещи и свалить как можно дальше. — Не смей. — Ким сжал чужое запястье сильнее, так, что оно немело. Его волосы растрепались, челка падала на лоб, а глаза, сверкающие лихорадкой, вместе с мятой одеждой создавали странный, почти безумный образ. Казалось, он на грани. Тяжесть хвои сдавливала грудь, лишая воздуха. — Мне больно, Тэхён, — всхлипнул Гук, и альфа сразу разжал пальцы, так быстро, словно их обожгли. Дело не в руках… — хотелось сказать это сквозь обиду, но парень промолчал. И оказалось, что молчать иногда проще, чем говорить. — Почему ты не можешь просто выслушать? — Потому что ты не скажешь мне ничего нового, — он делает шаг к чемодану, но Тэ ставит преграду и смотрит так упорно, что младший понимает: по-хорошему пройти не получится. — Может, для вас нормально жить «шведской семьёй», но для меня это не вариант. Тэхён сжимает челюсти, глаза сверкают гневом. От него веет злостью, как раскалённым жаром. — Я не какой-то кобель, Чонгук. — Так докажи это и пропусти меня. — Не могу. — Чёрт, Тэхён… — в голосе альфы что-то рвётся, будто заглушку сорвало с трубы. — Мы оба знаем, чем это закончится. Мы оба знаем, что я не тот, кто тебе нужен. Но ты всё равно разыгрываешь эту дешёвую мелодраму. Не стоит. Не передо мной. — Чонгук-и, — вдруг тихо говорит Ким, голос мягкий, почти убаюкивающий, он касается ладонями его лица, гладит так осторожно, что кажется, чуть сильнее – и ранит, — взгляни на меня. Но младший не может. Физически. Он боится поднять глаза к Тэхёну. Он чертовски боится того, что может там увидеть. — Отпусти меня. Пожалуйста, — в отчаянии шепчет он. Чонгук уже проигрывал эту сцену в голове. Использовал как шоковую терапию. Надеялся, что мысль «Всё проходит, и это тоже пройдёт» станет спасательным кругом. Но в итоге всё равно тонет, захлёбывается, бессмысленно колотя руками по воде. Ведь слепо поверил, допустил в сознание убогое «возможно». Потому что идиот с позорной привычкой наступать на одни и те же грабли, с сердцем, которое никогда ничему не учится. Он выбирает один и тот же жизненный путь. Людей, которые не выберут его. Потому что: «Сынок, ты ужасно выбираешь людей. Да, пап. Плохо выбираю и… продолжаю выбирать». Тэхён проводит ладонью по затылку, пальцы запутываются в волосах и тянет его к себе, пока Гук не утыкается лбом в его плечо. Привычное, словно любимая подушка. Запах хвои и свободы. Альфа не может обнять в ответ. Стоит, зажмурившись, и глухо всхлипывает. — Он принял укус, не сказав мне, — почти шепотом говорит Ким, горячее дыхание обжигает висок. — Не сказал, что выжил. Ханыль был в Пусане всё это время. А я… был здесь. И сдох бы без тебя, Гуки. — Если ты сейчас собираешься рассказывать мне про благодарность и чувство долга, то – на хуй всё это, — голос Чонгука дрожит. — И твою жертвенность тоже. — Я не об этом, — тихо говорит Тэхён, руки сжимают его крепче, будто альфа может выскользнуть сквозь пальцы, словно призрак. — Ханыль – это моё прошлое. Неотделимое? Да. Он будет со мной всегда? Да. Но он всё же прошлое. Он сделал свой выбор, а я сделаю свой. Если ты, наконец, замолчишь и дашь мне это сделать. — старший гладит его, пытаясь утешить, как утешают плачущего ребёнка. — Я – правая рука Чана. Ханыль должен был встретиться со мной первым, прежде чем увидеть хёна. Он поддался эмоциям и убедился, что я не разделяю их. Если бы ты не сбежал, увидел бы всё сам. Его визит – дань уважения, необходимость для любого оборотня, пересекающего нашу территорию или желающего остаться. — Он станет частью вашей стаи…? — Возможно, если Чан решит принять его. Но пойми: это ничего не меняет. Если твоя тревога связана только с Ханылем, надеваешь кольцо обратно, выкидываешь из головы всю дрянь и остаёшься. И на будущее – не пытайся убежать от волка. Никогда. Потому что, если исчезнешь, у него сорвёт крышу. — Ты знаешь, что это звучит жутковато, да? — Гук смеётся нервно, улыбка даётся с трудом, как спазм мышц лица. — Ничем не могу помочь, — спокойно отвечает Тэхён. Он делает паузу, собирает мысли, затем продолжает: — Я сделал тебе предложение, потому что очень этого хотел. Потому что мне недостаточно быть для тебя «вариантом на одну ночь», даже если эти ночи тянутся годами. Мне нужен не просто секс. Я пойму, если ты уйдёшь, если я тебя не устраиваю, и, возможно, когда-нибудь смирюсь. Но это единственная причина, по которой приму отказ. Там, в баре… ты, твой запах… — голос Кима становится хриплым, и Чонгук внезапно жалеет, что не видит его глаз. — Ты сводишь меня с ума. Сомневайся, не верь, но не думай даже на секунду, что ты для меня не важен. — Он коротко молчит, усмехается, и младший чувствует это по изменившемуся голосу. — Можешь гордиться собой, малыш. Никто до тебя не смог приручить волка. Гук всё же делает шаг назад и встречает взгляд Тэхёна. Испытующе, надеясь уловить хотя бы намёк на ложь. Но старший смотрит прямо, спокойно. — Ручной, как же… — Чонгук щурится, чтобы рассмотреть лучше. — Злой, дикий и кусачий зверюга. — Но ты ведь без ума от этого зверюги. Чонгук ловит взгляд альфы и видит в этих глубоких жёлто-агатовых глазах только собственное отражение. Тэхён это ощущает. Или просто знает. И целует так, что воздух вылетает из лёгких, а потом кусает, как вредный, но ласковый волчонок. Гук не замечает, когда оказывается на кровати. Пару секунд назад стоял – теперь лежит среди вороха вещей, целуется так, что губы болят. Ким отстраняется, снимает футболку через голову, вновь сминает его под себя, прижимает собственным весом, так что ребра начинают ныть. И младший понимает: всё. Точка невозврата пройдена. Шанс был – и он его упустил. Что бы ни случилось дальше, ответственность лежит только на нём, винить некого. Но какое это имеет значение, когда они так близко, кожа к коже, когда ощущаешь, как сильно тебя хотят, сердце бьётся бешено и кажется, что вот-вот пробьёт грудину? Он делает выбор снова. И надеется, что в этот раз он верный.…
Тэхён берёт его почти как в первый раз, берёт так, что Чонгука выламывает на скомканных простынях, а сердце колотится без умолку. От бешеного ритма немного кружится голова, кажется, что он в стельку пьян, но всё равно продолжает двигаться. Скорее инстинктивно, нежели осознанно подкидывает бедра, опираясь взглядом на мощные плечи, следя, как стальные мышцы напрягаются и рельеф чуть изменяется, когда альфа помогает ему приподняться, натягивает на себя до упора и держит так, вбиваясь внутрь глубокими размашистыми толчками. Их дыхания сливаются воедино, руки сплетаются, а сердцебиения бьются в унисон, так что миф о полном единении тел кажется осязаемой реальностью. Гук верит в это всем телом, каждым стоном, мыслью, несдержанным толчком. Эта вера проходит через него насквозь, от самой макушки до непроизвольно сжимающихся пальцев ног. Ким гладит его лицо ладонью, осторожно, будто альфа сделан из хрусталя, будто он – самое дорогое в его жизни или во всей вселенной. Гук целует запястье, утыкается носом в солёную, медовую кожу и дышит… Их запахи переплелись, смешались воедино: лес волка и древесные ноты человека, хвоя и земля, а ещё ветер на скорости более 200 км/ч – всё это витает вокруг. Чонгук замечает, что глаза альфы, залитые жидким золотом, пьяные, как у наркомана, наконец получившего дозу, позволяющую пустить по венам личный сорт героина. Этого уже больше, чем нужно. Каждое движение, взгляд, рваные вдохи Тэ говорят сами за себя: «Видишь, что значишь для меня? До сих пор сомневаешься?» Гук ощущает всё. Он послушно прогибается в сильных руках, кусает изнутри щёку и зажмуривается – от альфы сносит крышу, и никакими усилиями удержать её невозможно. Ким наклоняется над ним могучей скалой, трётся колючей щекой о шею, оставляет на ней следы пылких поцелуев и засосов, утыкается в изгиб плеча. Кусает, лижет, бросается на альфу, как на любимую кость. Чонгук вовсе не против. Ему это безумно нравится. Он давно понял: отпустить Тэ – всё равно что сломать своей душе позвоночник. А быть с ним – значит идти на постоянный риск. Он как альпинист, покоряющий личный Эверест: каждый шаг опасен, сорваться можно в любой момент, но вершина того стоит. Для него волк стоит всей возможной боли. — Прекрати думать, Гук. Я не исчезну из твоей жизни. Никогда, — Ким окутывает его успокаивающими феромонами, целует влажный от пота висок и прижимается к груди, где сердце грохочет как барабан. Чонгук не отвечает. Он тянется за поцелуем и вдавливает ногти куда-то альфе под лопатки. Ему не хочется говорить. Ему хочется молчать и принимать в себя порядка двадцати сантиметров и задыхаться от избытка кислорода. Чтобы от силы толчков подбрасывало на кровати, чтобы Тэ вытрахал из его головы зудящий рой мыслей, не оставив ничего, кроме блаженной неги. И альфа выполняет каждое из его пожеланий. Он становится послушным псом, когда не строит из себя одичавшего волка. И Гук, как всякого пса, хвалит его, целует колючую челюсть и шепчет… Как с альфой хорошо, какой он невозможный и что он сейчас кончит если не от его огромного члена, то от его дыхания и рыка. Он говорит что-то еще, нелепое, несуразное, но ему кажется, что если замолчит хоть на секунду, то его просто разорвет от переизбытка чувств. А после Чонгука накрывает. Тэхён следует за ним. И если прислушаться к той крохотной части мозга, что ещё способна думать, становится ясно: то, что между ними, давно вышло за рамки «просто секса». Или, возможно, оно им никогда и не было.конец.
Примечания:
Если дочитали до конца, не поскупитесь оставить пару строк автору. Если вам понравилась эта работа, это займёт всего-ничего, а вы сделаете счастливым, как минимум, одного человека :з
