Лёд и шёлк

— Лифт медленно поднимался, и с каждым этажом боль в бедре Мины становилась всё отчётливее, пронзительной и пульсирующей. Но эта физическая боль была лишь слабым эхом того хаоса, что бушевал у неё внутри. Она прижалась лбом к прохладной металлической стенке лифта, пытаясь остудить пылающие щёки. В носу всё ещё стоял насыщенный, пьянящий коктейль запахов — кожи салона и чего-то неуловимого, что принадлежало только самой Вэриан. Её теплое, крепкое плечо, её быстрые, точные пальцы, её тихий голос в темноте машины: «Сегодня ты была сильной». Она открыла дверь квартиры, стараясь не хромать слишком явно, но первое же её движение в прихожей выдало её с головой. — Мина! Что случилось? — Мать выскочила из гостиной, её лицо сразу же помрачнело от беспокойства. За ней, с газетой в руках, появился отец, его брови поползли вверх. — Ничего страшного, мама, — попыталась отмахнуться Мина, снимая куртку и ставя коньки. — Просто неудачно зацепилась за борт. Лёгкий ушиб. — «Лёгкий ушиб»? — отец уже подошёл ближе, его взгляд стал пристальным, профессиональным — он был дантистом и привык видеть, когда ему лгут о боли. — Ты еле ногу волочишь. Покажи. Пришлось подчиниться. Они усадили её на стул в прихожей, и мама, воркующим от тревоги голосом, уже заставила её поднять край леггинсов. Уже проступал огромный, багрово-синий синяк, страшный и живописный. — Боже мой! — ахнула мать, закрывая рот ладонью. — Мина, это же ужасно! Как это случилось? Тренер была рядом? Она что-то сказала? Вопрос о Вэриан заставил сердце Мины ёкнуть. Она увидела перед собой не строгую тренершу, а женщину, присевшую перед ней на корточки, чьи пальцы осторожно исследовали ушиб. — Вэриан.. была рядом, — тщательно подбирая слова, начала Мина. — Она сразу же помогла. Отвела в медпункт, приложила лёд. Сказала, что кости целы, просто ушиб. — Ну, хоть это радует, — выдохнул отец, но в его глазах читалось недовольство. — Хотя, конечно, неприятно. Надо быть осторожнее, дочка. Чемпионат на носу. — А как она тебя довела? — не унималась мать, её взгляд был полон материнской подозрительности. — Кричала? Ругала за неосторожность? Образ Вэриан, ведущей её, почти несущей её вес, снова всплыл перед глазами. Её твёрдое плечо, её сдержанная сила. — Нет... нет, она не кричала, — тихо сказала Мина, глядя куда-то в сторону своих коленей. — Она... она помогла мне дойти. Была очень... собранной. Профессиональной. Она не осмелилась сказать «заботливой». Это слово показалось бы ей слишком личным, слишком разоблачающим. — Потом... она отвезла меня домой на своей машине, — добавила Мина, и почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. В прихожей воцарилась тишина, густая и красноречивая. Родители переглянулись. Это было необычно. Очень необычно. Их дочь сидела перед ними с пылающим лицом и рассказывала о своей суровой, как они полагали, тренерше, с неприкрытым, трепетным волнением в голосе. — Отвезла домой? — медленно проговорил отец, откладывая газету. — Это... очень внимательно с её стороны. — Да, — прошептала Мина. — Она... она дала мне мазь. И сказала, чтобы завтра я пришла не в шесть, а в десять. Чтобы выспаться. Второе удивлённое молчание. Мать снова посмотрела на отца, и в её взгляде читалось уже не просто беспокойство, а зарождающееся понимание чего-то большего. — Мина, — осторожно начала она, присаживаясь на корточки перед дочерью, как это час назад делала Вэриан. — Эта женщина... Вэриан-сам-ним. Она... она к тебе хорошо относится? — Конечно, мама! — слишком быстро и слишком горячо ответила Мина, чувствуя, как горит всё её лицо. — Она строгая! Очень строгая! Она требует полной отдачи! Просто... просто сегодня был несчастный случай, и она поступила... правильно. Как хороший тренер. Она говорила слишком много и слишком громко, пытаясь заглушить голос внутри, который шептал о тёплом плече, о тихом голосе в темноте салона, о задумчивом взгляде, который наблюдал за её танцем. Отец тяжело вздохнул и подошёл, положив руку на её плечо. — Дочка, мы не слепые. Мы видим, что ты... что ты её очень уважаешь. И, кажется, это уважение перерастает во что-то... более теплое. Мина замерла, чувствуя, как подступают слёзы. Слёзы стыда, смятения и облегчения от того, что её тайну, наконец, начали разгадывать. — Она... она не такая, как все думают, — выдохнула она, не в силах сдержаться. — Она сильная. Очень сильная. И сегодня... сегодня я увидела её настоящую. Она сломалась из-за травмы, папа. Она всё потеряла. И теперь... теперь она всё вкладывает в нас. В меня. И когда она смотрит на меня... мне кажется, она видит не просто ученицу. Она видит... надежду. Она не посмела сказать «что-то большее». Родители снова переглянулись, и на этот раз в их взгляде читалась уже не тревога, а сложная смесь понимания и легкой грусти. Они видели, как горит их дочь. И они понимали, что этот огонь был зажжён не каким-то мальчиком из университета, а женщиной, которая была для неё одновременно и божеством, и трагедией, и самым строгим судьёй, и... возможно, самым внимательным зрителем. — Мина, — мягко сказала мать, беря её руку в свои. — Ты взрослеешь. И твои чувства... они сложные. Мы это понимаем. Просто... просто будь осторожна, дочка. Ты вкладываешь душу в человека, чья жизнь уже была сломана однажды. И чьё положение... — она запнулась, подбирая слова, — ...не позволяет отвечать тебе тем же. Во всяком случае, открыто. — Я знаю, — прошептала Мина, и первая слеза скатилась по её щеке. — Я знаю. Но я не могу это остановить. Отец наклонился и крепко, по-отечески обнял её. — Никто не говорит тебе останавливаться, — произнёс он тихо ей на ухо. — Просто помни, кто ты, и помни, кто она. И береги своё сердце. Оно у тебя одно. И оно должно выдержать не только падения на лёд. Этот разговор стал переломным. За ужином царило неловкое молчание. Родители больше не расспрашивали о Вэриан с прежним простодушием. Они смотрели на дочь новыми глазами — видя в ней не просто юную фигуристку, а молодую женщину, вступившую на опасную и неизведанную территорию сложных, запретных чувств. Позже, лёжа в постели, Мина прижимала к груди подушку, словно это могло заменить то твёрдое, надёжное плечо. Она понимала, что родители видят её насквозь. Их молчаливое понимание было одновременно и облегчением, и новым источником тревоги. Теперь её тайна не была полностью её собственной. Но их предостережение лишь подлило масла в огонь. «Береги своё сердце». Но как можно беречь то, что уже безраздельно принадлежит кому-то другому? Даже если этот кто-то — её прекрасный, строгий, недосягаемый дракон, чьи крылья были когда-то подломлены, но чьё сердце, как она всё больше убеждалась, не было полностью обращено в лёд.