Преданный

Холодный, мёртвый ветер гулял по развалинам Картаса — города, чьё имя столетия назад стало синонимом проклятия. Каменные рабы в неестественных позах простирались до самого горизонта, застыв в вечном безмолвии. Бледная, равнодушная луна заливала руины серебристым, обманчиво чистым светом. Он не грел, а лишь подчёркивал мертвенную бледность камней и отбрасывал длинные, искажённые тени — живые, враждебные, они словно следили за каждым шагом чужаков. Сквозь это царство тишины и страха двигались двое. Впереди, высокий и прямой, шёл мужчина в тёмном плаще. Лицо Адама скрывала глубокая тень капюшона. Он ступал с невозмутимой уверенностью призрака, бродящего по знакомым залам бесшумным шагом. Невидимый взгляд устремлён вперёд — казалось, он видел не руины, а незримую нить, ведущую к цели. По пятам, отставая на полшага, крался его слуга, воин Гарис. В отличие от господина, он всем телом ощущал гнёт проклятого места. В руках — обнажённый меч, готовый отразить любой удар. Тёмные настороженные глаза метались по сторонам: выискивали движение в каждом провале окна, в каждой груде обломков, поросших цепким чёрным плющом. Этот плющ казался единственным живым существом в Картасе. Всё вокруг напоминало о гибели жителей. Кое-где в пыли лежали истлевшие скелеты. Но куда страшнее были те, кого магия Хаоса обратила в камень. Они застыли навеки: один будто бежал, споткнувшись на бегу; другой в ужасе закрывал лицо ладонями; мать прижимала к груди окаменевшее дитя. Всех их объединяло одно — застывший на каменных лицах немой крик ужаса. Это был не просто страх смерти. Это была всепоглощающая паника, отпечатавшаяся в глазах. Казалось, они увидели саму сущность небытия — нечто, от чего разум сгорает дотла. И последний миг агонии навеки впился в их черты. — Господин, вы уверены, что это хорошая идея? — голос Гариса прозвучал громче, чем хотелось бы, нарушая гнетущую тишину. Он сам поморщился от этого звука, такого грубого среди мёртвой тишины. Пальцы с такой силой сжали рукоять меча, что костяшки побелели. — Это место проклято. Не стоит нам здесь находиться. Если Закон узнает — беды не миновать! Адам не удостоил его ответом и не замедлил шага. Он считал вопрос исчерпанным ещё у ворот дворца, когда стражник впервые завёл свои тревожные речи. Адам вовсе не хотел брать его с собой, однако тот был непреклонен: приказ Закона. На такое заявление советник лишь раздражённо вздохнул. Идти и разбираться с повелителем он не стал — это дело Долора не касалось. А с обычным слугой он справится, рот закроет. — Мы ведь даже не знаем, придут ли они. А если нет? — продолжал Гарис. Казалось, он говорил не столько с господином, сколько с самим собой, пытаясь заглушить нарастающий в ушах звон тишины. Полное игнорирование не обижало его, а лишь подпитывало страх. Адам был последним якорем в этом море безумия, даже если этот якорь глух к его мольбам. И тогда, после паузы такой долгой, что воин уже отчаялся услышать ответ, Адам наконец заговорил. Голос его — ровный, низкий и холодный, как подземное озеро. Ни страха, ни сомнений — только безразличная констатация факта: — Я пообещал исполнить их желания. — Он произнёс это так, будто говорил о погоде. Ни капли эмоций, лишь непоколебимая уверенность в неком фундаментальном законе мироздания. — Они придут. Не сомневайся. И в тот же миг где-то в глубине руин, во тьме слишком густой даже для лунного света, что-то пошевелилось. Тишина стала ещё глубже, ещё внимательнее. Адам остановился на мгновение, прислушиваясь к своим ощущениям: тихо. Кроме него и Гариса, других живых он не чувствовал. Значит, показалось. Воин больше ничего не спрашивал. Когда они подошли к древнему храму, возвышавшемуся над всеми остальными постройками, мужчина и вовсе побледнел. — Г-господин, давайте… — начал он, но не договорил. Адам отворил огромные деревянные двери. Те со скрипом и эхом открылись, впуская их внутрь, где воздух казался ещё более спёртым и древним. По сравнению с руинами снаружи, внутри храма всё было более чем достойно: сводчатые стены, множество изображений и молитв, выгравированных прямо на камне. Посередине, на пьедестале, расположился каменный жертвенный алтарь. Сразу за ним — огромная статуя богини в полный рост. Одну руку она положила на сердце, а во второй держала весы. На одной чаше лежало белоснежное перо — символ богини, которой этот храм когда-то принадлежал. Адам усмехнулся, глядя на эту картину, и снял капюшон. Серебристые кудри спустились по плечам. Он ещё раз обвёл помещение взглядом, ища тех, кого они ждали, но здание было абсолютно пустым, без единого намёка на живых. Слуга последовал примеру господина, осматриваясь по сторонам. — Я так и знал! На этих деревенщин нельзя было положиться… — прошипел он. — Замолчи, Гарис, — не выдержал Адам, раздражённо вздохнув. И почему из всех возможных стражников к нему приставили такого болтливого? Солдат бросил обиженный взгляд на господина, обвёл его фигуру глазами и слишком долго задержался на волосах. Навязчивое желание залезло под корку сознания. Но он точно знал, что будет, если осмелится превратить наваждение в явь: его убьют на месте. Адам — жестокий и бессердечный бог. Любое нежелательное действие в его сторону — и он не оставит от человека ничего. Об этом, пожалуй, знали все, кроме Закона, который видел в нём святого. Слуга поджал губы, стараясь сдержать прилив гнева от собственной беспомощности. Резкий хруст за дверью разнёсся по пустому помещению, а вскоре послышался скрип двери. Они всё-таки пришли. Парень приоткрыл дверь, заглянул внутрь и окинул помещение недоверчивым взглядом. Заметив мужчину, стоявшего в центре, он выдохнул — словно наконец впустил в лёгкие воздух после долгого пребывания под водой. Придерживая девушку одной рукой, он помог ей перешагнуть порог. Её глаза были скрыты под белой повязкой. Когда дверь за ними закрылась, юноша вышел вперёд и склонился в почтительном поклоне. Девушка сделала лёгкий реверанс, машинально поправляя съехавшую повязку. — Для нас честь встретиться с вами, господин, — произнёс юноша. В его голосе отчётливо слышалось благоговение, во взгляде читалась мольба о чуде. И лишь где-то глубоко в чёрных зрачках можно было разглядеть ужас перед существом, стоящим напротив. — Спасибо, что услышали наши молитвы и согласились прийти. Единственное… — голос парня дрогнул. — Я не совсем понимаю, почему именно здесь. Ведь это… проклятая земля, господин. — Так нужно, — ответил Адам. Голос его звучал наигранно ласково, но во взгляде не было ничего, кроме холода и безразличия. Вечно холодный. Вечно неприступный. Гарис сглотнул, вновь скользнув взглядом по фигуре господина. Если бы только представился шанс… — Я слушаю вас. Парень замялся, взял девушку за руку и легким жестом попросил её подойти ближе. Девушка послушно потянулась к нему, переплетая пальцы. Юноша смотрел на неё с такой любовью, с той нежностью, какая бывает только в глазах по-настоящему влюблённого мужчины. Казалось, он готов отдать всё что угодно ради своей любимой. — Из молитв вы, наверное, уже поняли, о чём мы хотим попросить… — начал парень, но Адам перебил его: — Я хочу услышать от каждого из вас по одному желанию. Юноша резко перевёл взгляд на бога. — Неужели… вы правда готовы исполнить сразу два желания?! — воскликнул он, не веря своему счастью. Рука сильнее сжала ладонь девушки, и та заметно напряглась — словно почуяла неладное. — Два желания, — повторил Адам. Терпение его было на пределе. Юноша, боясь прогневить бога, обернулся к любимой и что-то прошептал ей на ухо. Та на мгновение задумалась, улыбнулась и быстро закивала. Затем повернулась туда, откуда, как она слышала, доносился голос мужчины, и произнесла: — Несколько лет назад при нападении на мою деревню безликие отняли мои глаза, но оставили мне жизнь. Я бы хотела… — она запнулась, словно заново переживая те воспоминания. Потом голос её стал твёрже. — Я хочу снова видеть. Верните мне глаза. Адам смотрел на неё без единой эмоции, после чего перевёл взгляд на юношу и едва заметным жестом бросил: «Теперь ты». — А я… мне ничего не нужно. — На лице парня появилась светлая улыбка, а девушка обернулась на него, склонив голову в немом вопросе. — Я лишь хочу всегда быть рядом с любимой. Подарить ей частичку себя. — Он положил руку на сердце, на мгновение перевёл взгляд на статую за спиной бога, повторяя её жест, и снова посмотрел на Адама. — Это всё, что мне нужно. Адам медленно кивнул. На его губах появилась лёгкая усмешка. — Вот как… Хорошо, я исполню ваши желания. — Он обернулся и подошёл к весам, разглядывая белое перо, лежавшее на чаше. — Подойдите ко мне. Парень с девушкой, не раздумывая, бросились к нему, на радостях чуть ли не подпрыгивая. Гарис наблюдал со стороны, не понимая. Неужели Адам вот так просто исполнит их желания? Неужели даже не попросит ничего взамен? Разве же он мог сделать что-то просто так? Что-то он в этом сомневался. Когда влюблённые оказались рядом, бог обернулся к ним и в последний раз пробежался взглядом по их счастливым лицам. Затем медленно шагнул к парню и положил руку ему на грудь, прикрыв глаза. Он слышал, как бешено колотится сердце юноши, как оно стучит в предвкушении заветного чуда. Казалось, ещё немного — и оно выпрыгнет из груди от волнения и радости. Но даже богам нельзя верить. Резкое движение руки — и раздался ужасный, отвратительный звук разрываемой плоти. На пол закапала кровь, медленно, но верно растекаясь в тёмную лужу. Девушка, услышав непонятный звук, замерла, будто прислушиваясь. Ещё одно движение — и её лицо оросили капли крови возлюбленного. Адам отступил, держа в руке сердце. Подходя к весам, он услышал, как тело юноши рухнуло на каменный пол. Девушка, замерев на долгие секунды, медленно опустилась на колени рядом, затрясла его, позвала по имени: — Дуглас? Дуглас, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Любовь моя, почему… почему ты молчишь?! Не пугай меня! Скажи хоть слово! — Она провела рукой по телу любимого и почувствовала под пальцами что-то влажное и липкое. В нос ударил ужасный запах железа, смешавшийся с пылью и древним тлением. Дуглас молчал. Потому что больше не дышал. — Что… что ты с ним сделал?! — закричала девушка, повернувшись к богу. — За что?! — Я лишь исполнил ваши желания, — спокойно ответил мужчина, кладя чужое сердце на весы. — Он мечтал оставить тебе частичку себя. — Он наблюдал, как чаша весов уходит вниз, слишком низко. Из углов храма послышался тихий шёпот, и спустя мгновение отовсюду начали выползать сгустки Хаоса. — А ты хотела вернуть глаза. С последними его словами сгустки схватили девушку за руки и ноги. Она закричала, пытаясь вырваться, но всё было тщетно. Её пригвоздили к полу, не позволяя даже дёрнуться. — Пусти! Нет! Я не хочу! Отпустите меня и верните моего Ду! — кричала она, пока два сгустка вырывали глаза из мёртвого тела. Третий сдёрнул с её лица повязку. Гарис увидел: в глазницах зияла чёрная пустота. Когда чужие глаза поднесли к лицу девушки, он отвернулся — не хотел этого видеть. Достаточно было услышать: девушка кричала. Кричала от ужаса, сковавшего тело, от физической боли и от боли душевной, которая была во сто крат сильнее. С сердцем юноши что-то было не так. Адам почувствовал это ещё в тот миг, когда коснулся его груди. От парня исходило нечто тёмное, мрачное… Неужели он в свои годы уже успел стать грешником? А может, Адама попросту обманули? Что же тогда делать? Эта душа была самой юной и невинной из всех, кто к нему обращался, отчаявшись получить помощь от других богов, но и она не подошла? Он не мог убить девушку. Нет — Адам жесток, но не монстр. К желанию девушки не придерёшься: «Хочу глаза» — ни обойти, ни переиначить. Пока он размышлял, крики за его спиной стихли. Это не встревожило его, но тогда он услышал отчаянный вопль слуги: — Берегитесь! — он не успел даже обернуться, как его грудь пронзил острый кинжал. Лезвие пробило сердце насквозь. — Ненавижу… — прошептала девушка. В её новых глазах пылала такая ярость, что даже Адаму стало немного не по себе. Но он лишь обернулся к ней и одарил ледяным взглядом. Гарис, бежавший через весь храм на помощь, замер на месте, увидев этот взгляд. Взгляд монстра. Взгляд самой Тьмы, самого Хаоса, что веками скрывался в теле бога. Девушка выпустила рукоять. Кинжал, обратившись в мелкий песок, осыпался на пол, оставив в груди бога кровоточащую рану. Но она почти сразу начала затягиваться. Не дожидаясь расправы, девушка попятилась назад, а потом и вовсе в ужасе бросилась к выходу из проклятого храма. Гарис замер, не смея остановить несчастную. До двери оставалось несколько метров. Она уже протянула руку, чтобы схватиться за ручку, когда почувствовала, как что-то ледяное пронзило её насквозь. Через мгновение прямо перед своим лицом она увидела сердце, отбивавшее последние удары. Своё сердце. Чёрный сгусток выскользнул из её груди, вернулся к хозяину и вложил в его руку новое сердце. Более юное. Более чистое. Более… идеальное для богини любви. Адам положил его на весы, скинув с чаши «неидеальное» и наблюдая, как чужая кровь на его одежде и руках испаряется, не оставляя после себя и следа. Наконец-то он получил желаемое — весы замерли в равновесии. И где-то в глубине храма послышался странный звук заработавшего механизма. Звук разнёсся эхом, но, казалось, ничего не менялось. Через несколько мгновений он стих, и храм вновь погрузился в тишину. — И что дальше? — нетерпеливо спросил Гарис, оглядываясь и сжимая меч. Адам молчал. Потому что не знал. Он впервые зашёл так далеко. — Господин! — внезапно закричал стражник и бросился к божеству, но его тут же схватили чёрные сгустки. Пригвоздили грудью к полу, как девушку минуту назад, не позволяя пошевелиться. Адам обернулся, чувствуя, что что-то пошло не так. И в то же мгновение Хаос поглотил его сознание. Без его воли. Больше не подчиняясь ему.

***

Сознание вернулось к нему не сразу — словно он всплывал сквозь толщу мутной, студенистой воды. На поверхность его вытянул настойчивый, пронзительный, будто долото, голос, буравящий тишину: — Господин! Господин, очнитесь! Адам попытался сменить позу, сбросить оковы дремоты, но тело не ответило. Мысли, обычно острые и ясные, спутались в липкий клубок. Он почувствовал неестественное положение рук — они были заведены за голову, запястья стянуты тугим, пульсирующим холодом. Холодом, который он знал как свои пять пальцев. Это был его Хаос. Его тень, его воля, продолжение его самого. Энергия, что всегда отзывалась на малейший зов, повинуясь бездумно и мгновенно. Но сейчас она молчала. Более того — она его держала. Связала, подвесив над полом, как тряпичную куклу. Колени затекли быстро, хотелось выпрямиться, встать, но тело не слушалось. Он мысленно дёрнул за невидимые нити контроля, приказал тьме рассыпаться. В ответ сгустки лишь плотнее обхватили его кожу, и по спине пробежала первая ледяная струйка страха. Он нарушил главное негласное правило — попытался подчинить. Хаос никогда не терпел принуждения. Он был стихией, дикой и своевольной, и его лояльность была не рабской преданностью, а договором, который сейчас, видимо, истёк. Чёрные щупальца, до этого лишь удерживавшие слугу Гираса, разом отпустили того и устремились к Адаму. Одно из них, плотное и вязкое, как дёготь, обвило шею, мягко, но неумолимо сжало гортань — не перекрывая воздух полностью, но напоминая, кто здесь теперь главный. Из груди Адама вырвался сдавленный хрип. В тот же миг другой сгусток, тонкий и пронырливый, пролез под рубашку и пополз вверх по животу, оставляя за собой мерзкий, обжигающий мёртвенный холод. Сила, всегда клокотавшая в его жилах, будто вытекла сквозь пальцы, оставив внутри лишь пугающую, унизительную пустоту. Беспомощность. И закипающую, ядовитую ярость от этого. — Я сейчас помогу вам! — голос Гираса прозвучал рядом. На секунду в нём читался испуг, но уже в следующее мгновение солдат рванулся вперёд. — Не трогай меня! — прошипел Адам. В этом звуке было столько первобытной ненависти, что Гирас замер, будто ошпаренный. Прикосновения чужих рук Адам ненавидел всегда — они жгли, от них тошнило, они ощущались как грязь на коже. Даже сейчас, в плену у собственной силы. — Вы… сейчас шутите? — в голосе слуги плеснуло недоумение, быстро сменившееся той же яростью, что пылала в его господине. — Я хочу вам помочь! Неужели даже на дне пропасти вы будете задирать голову?! — Он стоял над ним. Смотрел сверху вниз. И этот взгляд, полный внезапно вспыхнувшей наглости, жёг Адама сильнее пут. Это длилось всего секунду, а после в глазах стражника появилось что-то пугающее. Гирас перевёл ошарашенный взгляд на статую богини в нише, и на его губах заплясала кривая, истеричная усмешка. — О, богиня, — его голос сорвался на визгливый шёпот. — Неужели ты наконец услышала мои молитвы? Он повернул голову обратно к Адаму. И в его взгляде, всегда прежде исполненном подобострастия или страха, загорелось что-то новое. Безумие. Голод. Похоть. Адам почувствовал, как холодок страха сжимает внутренности. Он с новой силой дёрнулся, пытаясь вырваться, но это лишь раззадорило Хаос. Хаос любил смеяться над людьми, и сегодня он будет смеяться над богом. Чёрные щупальца ожили, их движения стали целеустремлённее, исследующими. Они обвили талию, скользнули по бёдрам, и Адам напрягся, поняв их намерение за мгновение до того, как холодное прикосновение коснулось самых интимных мест. Один сгусток, тупой и настойчивый, надавил на анальное отверстие, а второй, приняв форму петли, обхватил его спереди и слегка сдавил. — Что там у вас происходит? — голос Гираса прозвучал прямо у уха, тихо, с оттенком издевки и пугающего любопытства. Адам хотел выкрикнуть проклятие, но петля на шее сжалась сильнее, выпустив из горла лишь бессильный хрип. — Вам не кажется, что это нечестно? — Ладонь Гираса, грубая и мозолистая, легла на его подбородок, насильно приподняла лицо. — Какой страшный взгляд, господин… Какие прекрасные глаза, когда в них горит бессилие. — Рука слуги скользнула вниз, ловко огибая шевелящуюся тьму, к вороту рубашки. Пальцы впились в ткань — и с резким, похабным звуком разорвали её до пояса. Гирас замер, наблюдая, как чёрные прожилки Хаоса контрастируют с бледной, почти фарфоровой кожей его господина. — Мешает, — буркнул он, и в руке блеснул клинок. Адам зашипел, когда холодный металл, нарочито медленно, стал разрезать ткань брюк, а чужие пальцы провели по внешней стороне бедра. Омерзительно. Каждое прикосновение было пыткой, унижением горше цепей. «Как только это закончится, — пронеслось в голове Адама, заливая яростью тлеющий страх, — я сотру тебя в порошок. Низведу твою душу в самую глубь Преисподней и буду лично смотреть, как её жрут демоны». Он закрыл глаза, отчаявшись подчинить Хаос, пытаясь теперь просто раствориться в нём. Не чувствовать. Не быть. Не ощущать этих грубых рук, этого мерзкого чужого любопытства на своей коже… И от этого бегства его вырвало обратно в реальность резкое, пронзительное вторжение. Тот самый сгусток, что тёрся о его вход, внезапно уплотнился и с непреодолимой, плавной силой вошёл в него. Адам вздрогнул всем телом. Глаза распахнулись, в них отразился шок, смешанный с животным ужасом. Больно не было — Хаос не имел твёрдой формы, это было лишь давление, движение густой, живой энергии внутри. Но ощущение чужеродности, глубокого, непристойного проникновения было острее любой боли. Его тело напряглось до предела, а в ушах зазвучал его собственный, прерывистый и тяжёлый стон, которого он не мог сдержать. Гирас, наблюдавший за этим, затаил дыхание. В его глазах плясали огоньки безумия и торжества. Тишина сгустилась в храме, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Адама и влажным шелестом тёмных сгустков, исследующих его тело. Ему казалось, он тонет в этом молчании, а взгляд Гираса был якорем, тянущим его на дно. — Вы выглядите несчастным, господин, — прошептал Гирас. Его голос был хриплым, сдавленным желанием. Он сглотнул, чувствуя, как от вида изгибающегося обнажённого тела у него тяжелеет и пульсирует в тесных штанах. Пальцы нервно постукивали по бедру. — Знаете, когда мы останавливались в таверне «У Спящего дракона», я познакомился там с одной… восхитительной демоницей. — Он потянулся рукой в карман, нащупывая что-то, и извлёк маленький флакон из тёмного стекла. Внутри плескалась густая жидкость цвета запёкшейся крови, мерцающая даже в тусклом свете. Гирас закатил глаза, припоминая, и хихикнул — коротко, нервно. — Она дала мне вот это за особую… любезность. Знаете ли вы, что такое «эликсир суккуба»? Адам молчал. Но теперь это была не молчаливая угроза, а глухая стена, которую он возвёл внутри себя. Говорить не имело смысла. Даже если бы сгусток тьмы сейчас не сдавливал шею, слова теряли силу перед тем, что с ним творили. Всё его внимание, вся искра сознания, не съеденная унижением, была прикована к двум точкам: сгустку сзади, который мягко, но настойчиво растягивал его изнутри, и другому, что с механической настойчивостью скользил по его члену. Каждое движение, каждый виток вызывали предательскую волну удовольствия, смешанного с отвращением. Низ живота сжимался горячим, тугим узлом, кулаки над головой бессильно сжимались в такт этим пыткам-ласкам. — Кажется, вы не особо горите желанием со мной разговаривать, — разочарованно пробормотал Гирас, откупоривая флакон. Резкий, приторно-сладкий аромат, похожий на смесь гниющих роз и миндаля, тут же повис в воздухе. Адам хотел зарычать, выплюнуть проклятие, но грубая ладонь впилась в его челюсти, больно сдавила, заставляя кости скрипеть, и принудительно разжала ему рот. Несколько тяжёлых, липких капель упали на язык. Вкус был омерзительным — сладким до тошноты, с горьким химическим послевкусием. Он попытался выплюнуть, но ему не позволили. Рука слуги плотно закрыла ему рот, пальцы впились в щёки. Гирас опустился перед ним на колени, их лица оказались на одном уровне. В расширенных зрачках слуги бушевал настоящий ураган безумия. — Глотайте, господин, — его шёпот был горячим и влажным. — Вам же будет лучше. Поверьте. Это… облегчит процесс. Адам не был так уж долго знаком с Гирасом. Тот был одним из многих — способным солдатом, презирающим его, но сгибающим спину под страхом немедленной и мучительной смерти. Ненавидел, но боялся. Это был привычный, управляемый баланс. Но сейчас в глазах напротив не было страха. Только всепоглощающая, животная похоть, застилавшая разум белой пеленой, и дикое, торжествующее желание обладать тем, что всегда было недосягаемо. Это было страшнее любых угроз. Гирас наблюдал, как кадык Адама нервно дёрнулся, когда тот через силу, с отвращением проглотил эликсир. Сначала ничего. Ледяное спокойствие отчаяния. Но спустя несколько ударов сердца тело вздрогнуло, как от удара током. Мышцы напряглись до предела, из-за сжатых губ вырвался тихий, прерывистый стон — не от боли, а от шока. Непривычный, всепожирающий жар разлился из желудка по всему телу, сменив ледяной холод унижения на пекло стыда. Лёгкий, болезненный румянец выступил на всегда бледных щеках. Этот румянец, эта потеря контроля сводили Гираса с ума сильнее любой искусной шлюхи. Он медленно убрал ладонь с лица Адама, разглядывая его, словно редкий экспонат. Легко, почти нежно провёл рукой от ключицы вниз, по груди, к животу. Кожа под его пальцами была обжигающе горячей и покрывалась мурашками. Адам дёрнулся, но это уже не было попыткой отстраниться. Его тело, преданное эликсиром, потянулось навстречу прикосновению — бессознательно, позорно. Дыхание стало тяжёлым и прерывистым, грудь вздымалась, а в глазах помутился рассудок. Гирас громко, с наслаждением вдохнул, когда советник вновь выгнулся, на этот раз явно стараясь глубже принять сгусток, двигавшийся в нём. — Никогда… никогда бы не подумал, что мне повезёт узреть подобную вашу сторону, господин… — прошептал он, прижимаясь к чужому горячему телу. Его рука поползла вдоль позвоночника, опускаясь ниже, к пояснице. Шершавая, мозолистая ладонь сжала нежную кожу ягодицы, грубо отведя её в сторону, чтобы лучше видеть, как чёрная субстанция Хаоса ритмично движется, сливаясь с телом. — Чёрт возьми… это прекрасно. Ему казалось, будто сама тьма благословила его, приготовила своего павшего бога специально для него. Но для него ли? Или просто для первого, кто окажется рядом в момент падения? Сквозь пелену затуманенного разума Адам почувствовал новый контакт. Чужой, грубый палец нащупал растянутый сгустком вход, стал надавливать рядом, массировать — не мешая, но и не помогая движению тьмы. Горячее дыхание на шее обжигало. Он пытался цепляться за остатки рассудка, но эликсир делал своё дело. Жжение переросло в нестерпимый зуд, разливающийся по всем жилам, концентрируясь внизу живота. Ему хотелось большего. Больше давления, больше заполненности, больше ощущений — плотных, реальных, живых. Но не этого. Только не этого ублюдка, который сейчас пользовался его беспомощностью. Сгусток на шее, будто почувствовав изменение, слегка ослабил хватку. Недостаточно, чтобы освободиться, но достаточно, чтобы дать несколько дюймов свободы. Адам не думал. Сработал инстинкт загнанного зверя. Он резко рванул головой вперёд и вцепился зубами в открытую шею Гираса, прямо над ключицей. Не цапнул, а впился со всей силой отчаяния, прокусывая кожу, плоть, пытаясь добраться до артерии. Гирас вскрикнул. Он отшатнулся, схватил Адама за плечи, пытаясь оторвать, но тот не отпускал. Пока вдруг не осознал, что крови нет. Словно вцепился зубами в тканевую игрушку. Но прежде чем Адам успел подумать об этом, тяжёлая, закованная в латную перчатку рука со всей силой влетела ему в лицо. Удар был оглушительным. Мир на миг погас, сменившись белой вспышкой и звоном в ушах. Голова отскочила в сторону с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. — Мерзкая шлюха! — прошипел Гирас. Его голос хрипел от боли и ненависти. Он схватил Адама за волосы, грубо вывернув голову, заставляя смотреть на себя. — Кем ты себя возомнил?! Ты как был подстилкой своего драгоценного Закона, так ей и остался! Только теперь тобой может пользоваться кто угодно! Любой солдат, любой ублюдок! Он говорил сквозь стиснутые зубы, его руки дрожали от бешенства. Пальцами он лихорадочно расстёгивал ремень, пуговицы на штанах. Адам смотрел на это стеклянным, пустым взглядом, будто происходящее касалось кого-то другого. Когда Гирас наконец вытащил свой полуэрегированный, обмякший от боли и ярости член и сунул его Адаму в лицо, тот просто медленно повёл глазами и плюнул. Тишина стала ледяной. Потом раздался новый удар. Ещё более жестокий. — Ты — ничтожество, Адамант! — он рычал, хватая его за подбородок, впиваясь пальцами в челюсть. — Ты не заслуживаешь ничего, кроме как обслуживать клиентов в самой вонючей, захудалой бордели у чёрта на куличках! И знаешь что? Когда я с тобой закончу, я так и сделаю! Накачаю тебя этой дрянью до потери пульса и пущу по кругу в первом попавшемся притоне! Буду стоять и смотреть, как ты будешь ползать у всех на глазах, умоляя, чтобы именно я тебя выебал! — Он притянул его лицо ближе, его дыхание, пахнущее безумием, обжигало ухо. — А пока тебя будут трахать с двух сторон, — перешёл он на сдавленный, интимный шёпот, от которого по спине Адама побежали ледяные мурашки, — я буду кончать тебе на это надменное лицо. После того, как ты сделаешь мне самый лучший в твоей жизни минет. Да, Адам. Я уверен, ты умеешь. Слухи о тебе и Законе… они ведь были не совсем слухами, правда? С этими словами, под собственные грязные бормотания, Гирас принялся надрачивать себя, глядя в остекленевшие глаза Адама. — Ничего более мерзкого я в жизни не слышал, — спокойно отозвался советник, глядя на слугу всё с тем же привычным отвращением. Он ожидал новый удар, но его не последовало. Лишь рука на члене ускорилась. Гирас продолжал бормотать. Грязное. Мерзкое. Отвратительное. Единственным спасением теперь было не чувствовать. Не слышать. Не осознавать, что это такое и что сейчас происходит. — Почему ты молчишь, Адам? — голос Гираса снова стал тихим, почти ласковым, и от этого он был ещё страшнее. — Почему не молишь о пощаде? Давай же, Адамант. Умоляй. Я хочу это услышать. Шершавый язык лизнул его ушную раковину, проник внутрь. Адам затрепетал. Его тело, разгорячённое эликсиром, отозвалось на эту мерзость смешанной волной отвращения и предательского возбуждения. Он не знал, чего хочет больше: отпрянуть или, о боги, прижаться ближе, утолить этот нестерпимый зуд. Он закрыл глаза, пытаясь уйти в себя, в темноту за веками. Новая, отчаянная попытка мысленно скомандовать Хаосу, приказать ему разорвать эти цепи. Но в ответ сгустки на запястьях лишь сжались с такой силой, что кости затрещали, а те, что играли с его телом, стали двигаться быстрее, настойчивее, словно смеясь над ним. Он зашипел от боли, смешанной с нарастающим, позорным удовольствием. Он хотел, чтобы его трогали. Хотел, чтобы это прекратилось. И он ненавидел себя за эту двуличность. Гирас, тяжело дыша, провёл рукой по чужому животу, чувствуя, как мышцы пресса судорожно подрагивают, пытаясь уклониться. Его рука скользнула за спину пленника, вновь поползла вниз по влажной от пота спине, к ягодицам. — Убери руки, Гирас, — вырвалось у Адама. Но это был уже не приказ. Это была мольба. Слабый, надломленный шёпот, в котором впервые зазвучала чистая, неконтролируемая паника. Паника, которая накрыла его с новой силой. Адам всегда чувствовал себя в безопасности. Потому что он был силён. Потому что всегда контролировал. Потому что он был уверен. Слишком уверен, как оказалось. И самое страшное осознание пришло сейчас, пронзив эйфорию эликсира и туман боли: ему никто не поможет. Никто не придёт на выручку. Потому что он никому не сказал, куда идёт. Он был слишком горд, чтобы делиться планами, слишком уверен в своей неуязвимости. Он остался один. Совершенно один. Это осознание ударило наотмашь, ледяным клинком в самое сердце. И в этот миг отчаяния разум, подогретый эликсиром, начал сдаваться, предлагая страшную сделку: подчиниться. Отдаться. Гирас видел эту борьбу в его глазах. И это сводило его с ума. — Мне так нравится слышать ваш надломленный голос, Адамант, — прошептал он, прижимаясь всем телом. Его жёсткий член давил на бедро Адама. — Я с радостью послушаю ваши стоны, когда буду входить. Медленно, чтобы вы почувствовали каждый… Он оборвал на полуслове. Внезапно. Его глаза расширились не от возбуждения, а от удушья. Тёмный сгусток, до этого лениво обвивавший бедро Адама, взмыл вверх со змеиной скоростью. Он обвил шею Гираса — не лаская, а сжимая с немедленной, безжалостной силой. Гирас захрипел, его руки дёрнулись к горлу, но чёрная субстанция была тверже стали. Его оторвали от Адама, грубо отшвырнули через всю комнату. Он ударился о каменный пол, покатился, но петля не ослабла. Его подняли в воздух — сначала позволив касаться пола носками сапог, а затем подняли выше, пока ноги не забились в пустоте. Он висел, как марионетка. Лицо быстро синело, из горла вырывались хриплые, бессильные звуки. Пальцы царапали чёрную невесомую плоть, но не могли ничего сделать. Адам смотрел, как Гирас умирает в воздухе. Медленно. И в тишине храма слышалось лишь бульканье и хрип.

***

Долор бесился. Каждый раз, когда Адам, думая, что его отсутствие никто не заметит, бесшумно исчезал из дворца под покровом ночи. А стоило на следующее утро осторожно спросить, чем он занимался, как тот нагло, с непроницаемым лицом, врал: «Спал, чем же ещё?». Но Долор не был бы Законом, если бы так наивно доверял. Даже Адаму. Особенно Адаму. Он был уверен в нём. Нет, не в его правдивости — в его преданности. Он знал, что его бог не сделает ничего, что могло бы всерьёз навредить ему, Долору. Эта уверенность была фундаментом, на котором держалось всё их хрупкое, безумное равновесие. Но факт оставался фактом: Долора выводил из себя один лишь навязчивый, колющий факт этих исчезновений. Они не были в отношениях. У них не было договора, клятв, обещаний верности. Закон отдавал себе в этом отчёт и понимал всю абсурдность ситуации — он не имел права ревновать. Это было глупо, нелогично, недостойно правителя. И всё же тихое, ядовитое чувство собственничества глодало его изнутри, подбрасывая в сознание всё новые и новые мрачные сценарии. А ещё этот новый слуга, Гирас, что так навязчиво крутился вокруг его бога, ловя каждый взгляд… Всё это раздражало, сводило с ума. Долор чувствовал, что должен что-то сделать. Как-то проучить, обозначить границы, вернуть контроль. Он не хотел причинять Адаму вред — нет, мысль об этом была невыносима. Но Адам был слишком самоуверен, слишком бесстрашен, постоянно нарушал неписаные правила и, что хуже всего, постоянно отдалялся. Долор мог простить ему всё: его едкие перепалки, бесконечные споры, его ледяное, почти жестокое отношение к прислуге. Но он не мог смириться с расстоянием. С тем, что Адам может быть где-то, где его нет. Проблема была в том, что он не знал как. Он понятия не имел, чем на этот раз занята его непутевая, вечно бунтующая половина. Его голова ещё гудела от последней выходки Адама, когда тот в одиночку отправился на Юг и принёс ему голову вражеского генерала-предателя на блюдце. Ответ, однако, нашёлся сам собой. Его интуиция, та самая, что связывала его с Адамом невидимой нитью, в тот вечер тянула его, как на поводке. Она привела его не в тронный зал и не в библиотеку, а в личные покои бога. Комната была пуста, пропитана знакомым холодным ароматом ладана и старого пергамента. На массивном столе, рядом с недопитой чашкой кофе, небрежным веером были разбросаны свитки и потрёпанные фолианты. Долор не собирался рыться в чужих вещах. Совсем нет. Он просто … осматривал владения. Как правитель, имеющий право знать, что происходит в его доме. Взгляд скользнул по развёрнутым страницам. Вопросов стало только больше. Трактаты о забытых культах богини любви, мифы о её земных воплощениях, тщательно переписанные ритуалы призыва. А между страниц книг — письма. Несколько пожелтевших от времени листов, исписанных удивительно красивым, витиеватым почерком. Все они были адресованы «Адаму». И подписаны… чем-то, что Долор не мог разобрать. Потребовалась вся его железная выдержка, чтобы не скомкать эти листы в ярости. Язык был древним, мёртвым, понятным лишь немногим из старших божеств. Таким, как Адам. Или как его брат. Долор не стал тратить время на формальности. Он даже не позвал бога Войны в свой кабинет — впервые за долгое время он пошёл к нему сам. Ворвавшись в покои без стука, он увидел на лице Анхеля сначала мгновенную вспышку раздражения, но стоило тому ощутить ледяную, сжатую до предела ауру, исходящую от правителя, как все эмоции сменились настороженностью. Анхель не успел и слова произнести, как Долор сунул ему в руки один из листков, вырвав из контекста. — Читай, — прозвучал приказ, короткий и обледенелый. Генерал взял письмо. Его глаза пробежали по строчкам, и он замедлился. Во взгляде, обычно твёрдом и насмешливом, мелькнуло что-то странное. Что-то… болезненно-узнаваемое. — Долор, это… — он замолчал, поджав губы. — Не томи, — голос Закона был тихим, но в нём звенела сталь. Его кулаки бессознательно сжались. — Что в письме? — Это… обращение, — Анхель сглотнул, словно слова застревали в горле. — «Dasfuora Adamas». — «Adamas» — это Адам, так? — Долор наклонился вперёд. Это первое слово… он слышал его. Где-то. Давно. Звучало оно как ласка, как нежность, от которой сейчас скрутило живот. — Что оно означает? Что значит первое слово?! — Дословно… «мой дорогой Адам». Долор, где ты это нашёл?.. Но Долор уже не слушал. Он грубо вырвал письмо из пальцев Анхеля, резко развернулся и вышел из комнаты, бросив на прощание: — Ни слова Адаму. Он не сомкнул глаз всю ночь. Не мог. То неприятное, тягучее чувство, что поселилось под рёбрами, не давало покоя. Оно мешало дышать, мешало думать. Он ворочался, а в ушах, снова и снова, навязчиво звучало это чуждое, нежное обращение. «Dasfuora Adamas». Мой дорогой Адам. Оно всплывало в его измученном сознании, обжигая изнутри. Он не ревновал. Конечно, нет. Как можно ревновать того, кто тебе не принадлежит? Того, с кем у тебя… что? Сложные, неопределённые отношения? Даже это громко сказано. То, что было между ними, сложно было назвать чем-то большим, чем способ утихомирить Хаос внутри Долора. Взаимовыгодный договор. Адам сам это предложил, а Долор согласился. Адам — из преданности. Долор — из необходимости. А теперь получалось, что эта преданность… доставалась не только ему? От этой мысли на его губах дрогнула горькая, самоироничная усмешка. За утренним докладом в кабинете Адам заметил эту усмешку. Он замечал всё. Мастерски делая вид, что не видит ничего — но только тогда, когда ему это было выгодно. — Что такое? — спросил он, не отрываясь полностью от книги, но всем существом уловив сбой в привычной гармонии Долора. Закон отложил отчёты. Сердце заколотилось с глухим, тревожным стуком. Он молился про себя, чтобы сейчас, прямо сейчас, Адам наконец сказал правду. Он цеплялся за эту слабую надежду, как утопающий за соломинку. Боялся подумать, что будет, если снова услышит ложь. — Я заходил к тебе вчера вечером, — начал он, глядя прямо на Адама. — Где ты был так поздно? Адам медленно, небрежно перелистнул страницу лежащей перед ним книги. Молчание затянулось. Эти несколько секунд показались Долору вечностью, наполненной гулким тиканьем настенных часов и стуком собственной крови в висках. — Мне доложили о нашествии безликих в деревне на Северо-востоке, — наконец прозвучал ровный, спокойный голос. — Ничего серьёзного, просто мелкие твари. Но я решил лично проверить. И Долора затрясло. Мелкая, едва заметная дрожь, идущая из самого нутра. Не то от гнева, холодного и сокрушительного. Не то от чего-то другого, более страшного и беспомощного. Он даже боялся дать этому чувству имя. Адам заметил. Он всегда замечал. Отложив книгу, он встал и подошёл — его движение было привычным, почти автоматическим. Он положил руки на плечи Долора, как делал это сотни раз: для успокоения, для связи, для… чего-то ещё. Но в этот раз его прикосновение обожгло. Долор вздрогнул и резко отпрянул, вставая со стула так быстро, что тот с грохотом отъехал назад. Он не смотрел на удивлённое, а затем мгновенно насторожившееся лицо Адама. Он просто развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упала одна из старых картин. А ночью Адам снова ушёл. Тенью скользнул по коридорам и исчез в ночи. Но в этот раз Долор не остался в своей постели, ворочаясь в бессильной ярости. Он подавил сияние своей ауры до тусклого уголька и, как тень, последовал за ним. Тишина ночного города была обманчива. В ней таилось обещание открытий, от которых сжималось сердце. И Долор был готов их принять. Любую правду. Какой бы горькой она ни была.

***

Адам молча смотрел, как его несостоявшийся насильник корчится в воздухе, дергая ногами и пытаясь пальцами ослабить смертельную петлю на шее. Новые щупальца тьмы, послушные иной воле, обвили его запястья, отвели их в стороны и сжали — не просто удерживая, а с методичной жестокостью. Сначала до боли, потом до хруста тонких костей. Зловещий треск смешался с хриплым, отчаянным криком Гираса, заполнившим помещение жутким эхом. Прежде чем испустить последний, булькающий предсмертный хрип и навеки закрыть глаза, Гирас успел увидеть, как из тени за колонной к его господину подходит другая фигура — высокая, властная и явно злая. Он попытался что-то прошептать, предупредить, но лишь услышал собственный последний хруст шейных позвонков. Петля разжалась, и его тело, изломанное и безжизненное, рухнуло на каменный пол с глухим стуком. Адам, всё ещё не подозревавший ни о чём за своей спиной, наблюдал за падением трупа. В душе бушевал странный, опустошающий штиль. Он не чувствовал ни радости, ни торжества, ни даже облегчения. Только ледяное, всё поглощающее безразличие. Но он обрадовался свободе слишком рано. Чёрная, шелковистая полоска тьмы, уже не его, а чужая, накрыла его глаза, туго затянувшись на затылке. Слепота обрушилась на него новой волной первобытного страха. Он дёрнулся вперёд, пытаясь отстраниться, но был пойман. Лишённый зрения, он стал слышать каждый шорох, чувствовать каждое движение воздуха на коже вдесятеро острее. И ощущения от собственного тела стали мучительно яркими. Сгустки внутри него — их теперь было явно больше — задвигались с новой, почти невыносимой активностью, становясь плотнее, настойчивее, выискивая самые чувствительные точки. Адам замер, готовый разразиться потоком ярости и проклятий. Но прежде чем он смог издать звук, чья-то ладонь плотно накрыла его рот, а губы, знакомые до боли, прижались к его шее. Сначала — нежный поцелуй, затем — болезненный укус, за которым последовало ласковое, извиняющее зализывание. В нос ударил запах — холодный, чистый, как первый снег в горах, с лёгкими нотами пергамента. Запах Долора. Тело Адама отозвалось мгновенно, предательски. Действие демонического эликсира, казалось, удесятерилось, разливаясь по венам жидким огнём. Всё напряжение, весь страх и ярость растворились, уступив место вязкому, всепоглощающему желанию. Мышцы обмякли, он почти провис в невидимых объятиях, готовый отдаться полностью. Почувствовав эту резкую перемену, Долор тихо усмехнулся у него за спиной. Он убрал руку ото рта Адама и, прежде чем тот успел что-то сказать, протолкнул в его приоткрытые губы указательный и средний палец. Грубо, властно. Он играл с его языком, сжимал его, исследовал горячую внутренность рта. Адам опешил. Его разум, и так плавившийся от наваждения, застыл в полном недоумении. Долор никогда не был… таким. Их редкие встречи сводились к функциональному, почти деловому сексу — на столе в кабинете, изредка на кровати, в двух-трёх привычных позах. Без излишеств, без игр, без этой тёмной, исследующей ласки. То, что Долор вытворял сейчас, было ново, непонятно и… чертовски возбуждающе. Член Адама болезненно налился кровью, а сознание потекло, как песок сквозь пальцы. Он показал это всем телом — прижался спиной к твёрдой груди сзади, выгнулся, издав сдавленный стон вокруг пальцев во рту. Смешок, тёплый и довольный, прозвучал прямо у его уха. И в тот же миг сгустки тьмы покинули его тело, выскользнув наружу. Ощущение внезапной пустоты было почти шокирующим, а вслед за ним накатил новый, ещё более острый приступ зуда, потребность быть заполненным. Член тоже отпустили, но ненадолго — его тут же накрыла чужая рука, сильная и умелая, начав размеренные, точные движения. Адам застонал уже открыто, беспомощно изгибаясь в такт. Эти звуки, казалось, сводили Долора с ума. Он снова приник губами к его шее, провёл носом по мокрому от пота плечу, глубоко вдохнул его травяной, теперь сдобренный страхом и желанием аромат. Свободной рукой он начал массировать растянутый сгустками вход, а затем, без предупреждения, резко проник внутрь пальцами. Тело Адама вздрогнуло, напряглось на миг, но не оказало ни малейшего сопротивления. Наоборот, он прогнулся ещё сильнее, наклоняя голову набок, открывая уязвимую шею и всем видом показывая: Можно. Всё можно. Долор двигал пальцами медленно, сначала одним, легко скользящим внутрь благодаря подготовке, потом добавил второй, почти сразу третий, растягивая, слушая, как в такт его действиям из горла Адама вырываются сдавленные, сладкие стоны. Адам был на взводе, его грудь учащённо вздымалась, а звуки, которые он издавал, лились непрерывной, похабной песней, эхом разносившейся по пустому храму. Он и не пытался их сдерживать. Долор знал его тело как своё. Он чувствовал тот самый момент, когда Адам замирал, всё его существо напрягаясь на грани. И мастерски, почти жестоко, остановился «во время» — болезненно сжал основание его члена и резко вытащил пальцы. Адам аж подпрыгнул от неожиданности, громко, недовольно застонал, прикусив опухшую губу. Он обернулся, насколько позволяло положение, и издал звук такой, будто он вот-вот расплачется. Что, учитывая коктейль из эликсира, насилия и отчаяния в его крови, могло быть чистой правдой. — Рассейтесь, — тихо скомандовал Долор тьме. Щупальца, державшие запястья Адама, мгновенно растворились в воздухе. Силы покинули его, и он рухнул бы на пол, если бы крепкие руки не обвили его талию, прижав спиной к сильной, надёжной груди. Ладони Долора медленно поползли по его груди и животу, останавливаясь на сосках, сжимая и оттягивая их, вызывая новые, прерывистые всхлипы. Адам хватался за эти руки, не в силах решить — просит он остановиться или, наоборот, требует большего. Его дыхание срывалось, голова беспомощно откинулась на чужое плечо. Долор смотрел на него, на это совершенное тело, отдающееся ему в полной беспомощности и доверии, и чувствовал, что может кончить просто от этого зрелища. — Как ты здесь оказался? — тихо, сквозь тяжёлое дыхание, спросил Адам. Его голос был хриплым, тихим. — Это было не сложно. Адам, ты такой невнимательный… — Долор изо всех сил старался вложить в свой голос привычную строгость, даже злость, чтобы скрыть предательскую нежность, пробивавшуюся сквозь все барьеры. Но это было почти невозможно. — Я… мм… — Адам зажмурился, когда почувствовал сзади твёрдое, горячее давление у самого входа. — Не мог не заметить тебя. Но кроме Гираса рядом нико… никого не было. — Он запнулся, когда Долор всего на пару миллиметров вошёл в него и тут же отступил, дразня. Он, казалось, совсем не торопился. — Ты прав. Энергию живого человека рядом с собой ты почувствовал бы, — мягко, почти ласково сказал Долор, потянув за ленту повязки и поворачивая лицо Адама в сторону. — Посмотри. Адаму потребовалось несколько морганий, чтобы глаза привыкли к тусклому свету и сфокусировались на том, что теперь болталось в петлях тьмы вместо Гираса. Он замер. — Кукла… — не то спросил, не то констатировал он шёпотом, глядя на то, как чёрные щупальца, словно смеясь, раскачивали в воздухе тканевую, нелепо одетую в человеческую одежду игрушку. — Марионетка, — пояснил Долор, его губы снова коснулись шеи Адама. — Значит, энергия, что я чувствовал… исходила не от Гираса, а от кукловода? — В голосе Адама прозвучала усталая, горькая усмешка. Закон не стал комментировать, лишь покрыл его шею цепочкой извиняющихся поцелуев. — Но для чего это… представление? — В последнее время ты стал слишком беспечен, Адамант, — Советник вздрогнул, услышав своё полное имя, произнесённое с такой холодной строгостью. — Ты возомнил, что если Хаос пока что слушается тебя, то можешь бесстрашно бродить где попало, доверять первому встречному. — Он снова надавил, и на этот раз вошёл глубже, почти на всю длину. Адама тряхнуло от нахлынувших ощущений, от желанной заполненности, от горячего дыхания на своей коже. Он вцепился пальцами в ткань плаща Долора, беспомощно скуля. — Ты ни во что не ставишь опасность, считая, что всегда сможешь за себя постоять. Но Хаос может отвернуться от тебя в любой миг. В любой момент тебя могут обмануть, подставить, использовать… — Демоническими эликсирами? — съехидничал Адам, прежде чем его голос сорвался на стон от нового, грубого толчка. — И ими тоже. Тебе стоит начать относиться к своей безопасности серьёзнее. — Ты что, решил поиграть со мной в ролевую игру «Строгий учитель и глупый ученик»? — Адам стонал теперь на каждом движении, на каждом мучительно медленном и невероятно точном толчке. Он отчаянно хотел, чтобы этот разговор закончился, чтобы Долор просто занялся им, но не мог — в их странных отношениях всегда вёл Долор. Если Закон хотел поговорить, Адам должен был слушать и отвечать. — «Dasfuora Adamas», — прошептал Долор прямо в его ухо, и голос его звучал не как ласка, а как приговор. У Адама ёкнуло сердце и забилось с бешеной силой, смешав стыд, панику и что-то ещё, невыразимо сладкое и горькое одновременно. — Что… что ты сказал? — вырвалось у него, голос сорвался на высокой, испуганной ноте. — «Dasfuora. Adams», — повторил Долор, чётко выговаривая каждый слог. Эта фраза жгла его изнутри всю прошлую ночь и он не мог ошибиться в произношении. Он был уверен — Адам её понял. Долор не видел его лица, но видел, как даже в полумраке храма залились краской уши. Это зрелище переполнило его, смешав ревность, боль и непреодолимое желание. Он подхватил Адама на руки и уложил его на холодный каменный стол для жертвоприношений посреди храма. Ирония ситуации была горькой и совершенной: сегодня в жертву приносили самого бога. Долор смотрел на его спину, на изгиб тонкой талии, на напряжённые лопатки. Его взгляд скользнул выше и замер. Взгляд Адама, освобождённый от повязки, был устремлён не на него, не в пустоту, а на статую. На каменное изваяние богини любви в дальнем конце зала, озарённое лунным светом из высокого окна. И Долору вдруг стало плохо. Не физически — а так, что сжалось всё внутри, и в горле встал холодный, тяжёлый ком. От этого взгляда. От печали, тоски и какой-то бесконечной, старой боли, которая светилась в глазах Адама, пока тот смотрел на каменное лицо богини. Это была боль, к которой у Долора не было ключа. Боль от другого времени, от другой жизни, от другого… «dasfuora». Это открытие жгло сильнее любой измены, било больнее любого ножа. И вся ярость, вся ревность, всё желание обладать, которое привело его сюда, на миг отступили, сменившись леденящей, беспомощной горечью. Он стоял за спиной у человека, который физически был с ним, но чья душа в этот миг витала где-то очень далеко, у ног каменного идола. И Долор не знал, как вернуть его обратно. «dasfuora Adamas» Слова, которые жгли его изнутри всю ночь, теперь повисли в воздухе холодным, окончательным приговором. Долору вдруг показалось, что всё кончено. Если Адам хочет быть здесь, с этой богиней, со своими воспоминаниями… Что ж. Он не судья. Между ними ведь… ничего нет. Абсолютно ничего. Именно так всегда говорил Адам, отворачиваясь, когда Долор пытался поцеловать его просто так. «Это просто договор, Долор. Контракт. И ничего больше». Эта фраза, как нож, каждый раз вонзалась в самое сердце. Долор пришёл сюда в ярости. В нём кипела ревность, гложал страх, хотелось кричать и крушить всё вокруг. Он хотел прижать Адама к себе так сильно, чтобы тот не мог дышать, и тут же оттолкнуть, чтобы не видеть его глаз. Он просто... хотел его. Но, что парадоксальнее всего, Долор хотел, чтобы Адам был счастлив. И если его счастье лежит где-то в прошлом, с каменным идолом и полузабытыми письмами… тогда он… Тогда он, наверное, привыкнет. Прожил же он без него столетия. Как-нибудь проживёт и дальше… Адам уткнулся щекой в холодный камень, а его руки нашли Долоровы за спиной, пальцы нервно переплелись. Пусть это будет в последний раз. А потом… потом он отпустит. Долор вошёл в него резко, на всю длину, одним движением, не дав вымолвить и звука. И сразу же задал бешеный, сокрушительный темп. Никогда ещё между ними не было ничего подобного. Это не было близостью. Ласковый, терпеливый Долор словно сорвался с цепи, вдалбливаясь в него с силой, которая отнимала дыхание, выбивала мысли, стирала грань между болью и наслаждением. Адам хотел взмолиться, попросить его замедлиться, быть помягче, но знал — бесполезно. Аура Долора сейчас пылала убийственным жаром, сжигая всё на своём пути. Адам лишь зажмурился и застонал в полный голос, отдаваясь этому вихрю, каждому грубому толчку, каждому тяжёлому вздоху над своим ухом. Он наслаждался этим насилием, чувствуя, как каменная столешница неприятно царапает кожу, как чужое тело придавливает его, как пальцы впиваются в бёдра. Он мог бы свалить всё на демонический эликсир, но правда была горше и прекраснее. Дело было в нём. В человеке, который нависал над ним, тихо рыча от сдерживаемых эмоций, то кусая его шею до крови, то зализывая раны нежными, почти извиняющимися поцелуями, словно и сам не понимал, творит ли он расправу или пытается слиться воедино. Ощущение нарастало, сжимая низ живота тугой, невыносимой пружиной. Адам был на грани. И в тот самый миг, когда мир готов был взорваться белым светом, Долор выскользнул из него, резко и бесповоротно. Мучительный, почти рвущий глотку стон вырвался из груди Адама. Он упёрся лбом в камень, пытаясь отдышаться, судорожно переминаясь с ноги на ногу. Он тянулся назад, тёрся о твёрдый живот Долора, бессильно пытаясь насадиться снова, но тот лишь отошёл. Собрав последние силы, советник обернулся. Его голубые глаза, затуманенные слезами от боли и неудовлетворённого желания, встретились с пылающими золотыми зрачками Долора. В том взгляде было столько всего — ярость, боль, вожделение, отчаяние, — что Адам не смог расшифровать ни одной эмоции. — Почему ты остановился? — его голос звучал хрипло, срываясь на надломленный шёпот. Он знал — заставить Долора что-то сделать против его воли было делом безнадёжным. — Почему ты пришёл сюда? — вдруг спросил Долор, и в его голосе не осталось ни капли страсти, только холодная, беспощадная серьёзность. Он хотел знать ответ. Прежде, чем всё закончится и они разойдутся. Адаму потребовалось время, чтобы на ослабевших, дрожащих ногах развернуться к нему лицом. Зуд и пустота внутри сводили с ума, а поведение его чёртова любовника переходило все границы аморального. Так над ним ещё никогда не издевались. И самое ужасное — ему это до чертиков нравилось. — Пришёл?.. — мысли путались, отказываясь складываться в связные слова. — Потому что умею ходить, Долор? — он криво усмехнулся, но тут же поджал губы. Долор шагнул вперёд. Его аура, тяжёлая и подавляющая, вжала Адама в каменный стол. Секунда — и тот уже лежал на спине, а Долор придерживал его голову, чтобы не ударилась. Его взгляд был страшен. Золотые глаза горели холодным пламенем, не сулящим ничего хорошего. Адам сам закинул ноги на столешницу, разведя их так широко, как только позволяла растяжка. Он ждал. Но Долор лишь смотрел. Молча. Невыносимо. — Думаешь, я шучу? — Интересная тема для разговора во время секса, — снова усмехнулся Адам, ёрзая по холодному камню. Он приподнялся, обвил талию Долора, провёл руками по чёрной рубашке, стал расстёгивать пуговицы. Его губы касались открывшихся участков кожи, он тёрся о него, скулил, умоляя без слов. Он продолжал убеждать себя, что дело в эликсире. А не в том, что его доводят до исступления и нагло игнорируют. Обычно Долор никогда так не мучил его. Мог быть строгим, мог ворчать, но уж точно не останавливался на самом интересном месте. — Что не так, Долор? — прошептал он, прижимаясь голой грудью к его груди. Руки скользнули вниз, по твёрдому прессу, опустились ниже… и нерешительно коснулись чужого члена. Адам смутился — он никогда такого не делал. Но медленно, неуверенно начал водить ладонью по всей длине. Первая реакция — резкий, сдавленный вздох Долора. Его мышцы напряглись в одну секунду, дыхание участилось. — Зачем тебе храм богини любви? — голос Долора был грубым, прерывистым. Сдерживаться стоило огромных усилий. Адам замолчал, опустив взгляд. Вместо ответа он лишь мягко поцеловал шею у самого основания. И тут же поплатился, потому что это стало последней каплей. Его снова грубо положили на спину. И снова вошли — лишь наполовину, дразняще, мучительно мало. Долор наблюдал, как тело под ним извивается, как Адам пытается принять его глубже, сжимаясь и тихо скуля. Он никогда не видел его таким… потерянным, жалким и невероятно прекрасным. — Блять… — Адам не сдержался, закрыл лицо руками. — Двигайся уже, чёрт возьми! — его ругань прозвучала грубо, жалко, отчаянно. Долор усмехнулся — горько, безрадостно. Он понял, что ответа не дождётся. И сорвался. Адам утонул в ощущениях. Накатывающая волна наслаждения кружила голову, сбивала дыхание, путала ритм сердца. Он чувствовал, как спина обдирается о камень, как губа под зубами распухает и наливается кровью. А потом… чьи-то губы накрыли его собственные. Это стало последней каплей. Адам никогда не позволял целовать себя, словно боялся, что тогда их отношения перестанут быть сугубо «деловыми». Но сейчас он не мог оторваться. Он обвил его шею руками, впиваясь в поцелуй, наслаждаясь тем, как наглый язык исследует его рот, как оттягивают его нижнюю губу, прикусывают и снова сливаются воедино. Оргазм накрыл с головой, волнами прокатившись по всему телу, пульсируя в кончиках пальцев и сводя разум на нет. Он чувствовал, как что-то горячее и жидкое вытекает из него, когда Долор наконец выскользнул и притянул его к себе. Адам обвил его талию ногами, вжался в него всем телом, закинул руки на шею и прижался так близко, как будто хотел провалиться внутрь. Он почувствовал тёплую ткань, накинутую ему на плечи — плащ Долора. — «…dasfuora dollore…» — на выдохе, куда-то в шею, прошептал Адам. И Долор вспомнил. Вспомнил, как однажды, в полусне после одной из их редких ночей, Адам пробормотал эту фразу. Тогда он не понял, а Адам — не объяснил. — Что? — спросил Долор, его сердце замерло в груди. — На божественном языке… слова имеют разное значение. Всё зависит от контекста, — Адам сделал паузу, чтобы перевести дух, а Долору казалось, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди и разобьётся о каменный пол. — Та фраза, что я сказал тебе тогда… Полностью она звучала так: «dasfuora dollore inka suarus permu». Это значит… «Любимые либо причиняют боль, либо испытывают её». Твоё имя… Оно не переводится, но очень похоже на наше слово «dollore» — «боль». — Долор молчал, пытаясь понять. — Вряд ли бы ты подставил моё имя под слово, значения которого не знаешь… Значит, пропавшее письмо — твоих рук дело? — Он молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. — «dasfuora» используют в значении «дорогой», когда обращаются к близкому человеку или семье. В том письме… «dasfuora Adamas» — значило «Дорогой сын». Закон замер. Он слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза Адама. В них не было лжи, только усталая, древняя печаль. — Сын? — Это письмо моей матери. Девять сотен лет назад я покинул дом и какое-то время жил среди людей. Она часто писала мне, спрашивала о делах… Думаю, попроси ты Анхеля прочитать письмо целиком, ты бы всё сразу понял. Долор почувствовал, как по щекам разливается жгучий стыд. А следом за ним — такое всепоглощающее облегчение, что у него подкосились ноги. Он просто прижался лбом к плечу Адама. — Твоя мама… богиня любви? — Серианарр — богиня любви и плодородия, а также богиня Луны. Я… я много времени искал способ пробудить её. И в итоге пришёл сюда, в этот храм. — Его голос был ровным, но в глазах, снова устремлённых на статую, Долор увидел бездонную, выношенную веками тоску. — Прости, Адам, — прошептал Долор, наконец позволяя себе выдохнуть. Тяжёлый камень, давивший на грудь все эти часы, рассыпался в прах. Больше всего на свете он боялся потерять этого своенравного, несносного, единственного бога. — Прости, что не разобрался. Я идиот. Тёплые руки Адама нежно обвивали его шею. Долор не понимал, как мог даже на миг допустить мысль, что сможет жить без этих рук. Без этого тихого смешка, без этой редкой, как первый луч солнца после шторма, улыбки. Его счастье. Его единственное, ненадёжное и бесценное сокровище. Только Адам мог успокоить бурю в его душе одним своим присутствием. Травяной, свежий запах его кожи, смешанный с дымом и старыми книгами, действовал лучше любого зелья — убаюкивал, путал мысли, заставлял расслабиться. Он был той самой гаванью, в которой уставший от власти и долга Закон мог укрыться от всего мира. — Я тебе помогу, — твёрдо сказал Долор, глядя на статую. — Мы найдём способ. — Не стоит, — тихо ответил Адам после долгого молчания. — Её… уже не вернуть. — Почему? — Долор приподнял голову, его глаза снова встретились со взглядом Адама, по-прежнему прикованным к каменному лицу. — Я звал её. Провёл ритуал. Принёс в жертву то, что требовалось, — даже… больше, чем требовалось. Но… Она больше не проснётся. Хаос её не отпустит, сколько бы я не старался. Долор молчал. Что он мог сказать? «Всё будет хорошо»? Адам не ребёнок, он прожил в десятки раз больше. Он и сам всё понимает. Понимает, что «хорошо» уже не будет. Но понимает, что Долор здесь, рядом. И будет рядом всегда. Чего бы ему это ни стоило. И ни одно проклятие в этом мире не было сильнее этой связи. Не сильнее этой тихой, непроизнесённой клятвы, запечатанной в объятиях среди руин забытого храма.