Дети надежды

      Джубили, не умолкавшая ни на секунду, так искренне уговаривала заглянуть «всего на пять минут» в Школу для одарённых детей, что Мойра сдалась. Возможно, её манило туда то же необъяснимое чувство долга, что заставляло выписывать их судьбы карандашами и красками.       А может, Судьба? Она знала всё наперёд, предупреждала, что всегда будет готова остановить её. И сейчас, когда их связь прервалась, просто провожала её знакомой дорогой?       Школа встретила Мойру ароматами трав, роем голосов, тихим уютом и всеобъемлющим ощущением безопасности. Светом, исходящим отовсюду — подобному не придаст значение разум, а душа запоминит навеки.       Напоив чаем и заверив, что «Профессор обязательно найдёт минутку», Джубили растворилась в общем веселье. Верно, Джин Грей, которая, почти не глядя, поняла, чего Мойра хотела бы больше всего, сделала так, что о ней все просто забыли, поглощённые собственными эмоциями.       «Джинни, так не честно!» — ускользая, представила Мойра, как будет верещать Джубили.       Ноги сами несли её по коридорам. Она остановилась у высоких дубовых дверей в гостиную, оперлась ладонью о косяк. Здесь. Она должна была быть здесь.       Изнутри доносились знакомые голоса. Она не хотела подслушивать, но шагнула ближе, будто против воли.       — Ты никогда не научишься жертвовать пешкой, Чарльз. Даже ради короля, — со вздохом сказал Эрик.       — Твой король давно проиграл бы в одиночку.       — Рациональный ход, Чарльз. Не пытайся его оспорить.       — Я всегда буду его оспаривать. Рациональность, купленная такой ценой, в конечном счёте проигрывает.       — А идеализм, не подкреплённый силой, оказывается на свалке истории. Мы проверяли. — Раздался щелчок. Эрик передвинул фигуру. — Твой ход, мой друг. Попробуй выиграть, не принося в жертву свои принципы. Удачи.       Мойра затаила дыхание. Она хорошо помнила этот танец двух полюсов — наблюдала бессчётное количество раз. В её груди отозвалось эхом чувство вины. Однажды такая партия закончилась гибелью их обоих и не без её участия.       Она сделала шаг назад, решив раствориться в тени коридора, но её каблук предательски шаркнул по паркету.       Разговор в гостиной оборвался.       — Кажется, у нас есть слушатель, — произнёс Эрик.       Внутри мешались и кипели воспоминания: сражения, предательства, союзы, поражения, но Мойра смело повернула дверную ручку. И оказалась лицом к лицу с двумя самыми могущественными мутантами во всех своих жизнях.       Чарльз смотрел на неё с лёгким удивлением и неизменным добродушием.       — Мисс Кэрн, если не ошибаюсь? Джубили много говорила о вас.       — Прошу прощения. Я, кажется, заблудилась.       Она встретилась взглядом с Эриком и увидела в его глазах то, что видела всегда, — он не верил ни единому её слову.       — Не составите нам компанию? Третий взгляд на эту партию будет познавательным.       Мойра улыбнулась, пусть сердце колотилось где-то в горле. Она сделала несколько шагов и села на кожаный диван, как раз между ними.       — Видите ли, мисс Кэрн, мы зашли в тупик, — хитро сощурил глаза Эрик. — Мы не закончили партию, но я хочу спросить вас, как стороннего наблюдателя, свободного от наших… предубеждений. Что вы думаете? О стратегии?       Чарльз откинулся на спинку стула, бросив на доску рассеянный взгляд, но всё его внимание было приковано к Мойре. Лёгкая улыбка тронула уголки его губ. Он чувствовал нечто большее, чем просто смущение гостьи. Он чувствовал в ней вихрь воспоминаний, которые не были его собственными.       Мойра посмотрела на доску. Она видела не просто фигуры — метафору. Яростную, жертвенную атаку Эрика, выверенную и терпеливую защиту Чарльза — белые ладьи прикрывали фланги, как его ученики. Она медленно провела пальцем по краю стола, собираясь с мыслями.       — Чёрные играют так, будто верят, что доска вот-вот перевернется, и единственный шанс — успеть сделать сокрушительный ход до того, как это случится. — Она перевела взгляд на Чарльза. — А белые… уверены, что доска вечна. И что нужно не выиграть, а сохранить на ней как можно больше фигур. Даже чужие.       В гостиной повисла густая тишина.       — Интригующая позиция. Но позвольте спросить, мисс Кэрн, — Чарльз слегка наклонился вперёд, — на чьей же стороне лично вы? Не доска, а игрок.       Мойра встретила его взгляд, а затем взгляд Эрика. Внутри неё кричало знание сотен таких партий, десятков исходов.       — Я… на стороне доски, — наконец выдохнула она. — Она всегда остаётся. Независимо от того, кто и как расставит фигуры в следующий раз.       Эрик откинулся на спинку кресла, и его лицо смягчилось едва уловимой улыбкой, которой он, казалось, не мог сопротивляться.       — Вы обладаете проницательностью, которая могла бы свести с ума любого телепата, мисс Кэрн. И решительностью, достойной лучших из нас.       Взгляд скользнул к часам на запястье. Эрик с показным сожалением вздохнул и поднялся.       — Прошу простить, но я дал слово быть пунктуальным. Чарльз.       Эрик пожал его руку, и в тот же миг Чарльз почувствовал, как металлическая заклёпка на его часах на долю секунды нагрелась — ровно настолько, чтобы привлечь внимание. Одновременно с этим в его сознании зазвучали строчки: «Твой шаг знакомый слышу я, сквозь шум дождя и гаммы слов…»       Мойре показалось, что Чарльз наградил его самым убийственным взглядом, на какой только мог быть способен.       Эрик с довольным видом повернулся к ней и с почти старомодной вежливостью прикоснулся губами к её руке. Она почувствовала, как его пальцы сжали её кисть крепче, чем требовал светский этикет. В этом было что-то большее: проверка, признание, предупреждение.       — Передай наши поздравления, — мягко сказал Чарльз.       — Куда же без этого, — ответил Эрик уже у дверей.       Тут Мойра заметила в кресле маленькую синюю коробочку, перевязанную алым бантиком. И, не долго думая, бросила её вслед уходящей фигуре.              Эрик не обернулся. Коробочка, пролетев полпути, замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. Описала вокруг Эрика четыре изящных, неспешных круга — словно птица, нашедшая своего хозяина, — и беззвучно опустилась на раскрытую ладонь.       Лишь тогда он обернулся, и в его карем взгляде прочлось одобрение.       — Я не питаю ложных надежд, мисс Кэрн, и не верю в хэппи-энды, вышитые розовыми нитками. Но… ваш «Катарсис» произвел большое впечатление. Особенно на мою младшую. Взрослая история. Суровая. Если бы не концовка, я бы запретил её читать.       Мойра застыла. «Катарсис». Она писала его в отчаянии, выливая на бумагу боль, которую знала как свою. Историю о нём. О его дочери, умеющей говорить с птицами. О Нине.       — Как… как её зовут? — едва слышно спросила Мойра.       В глазах Эрика блеснула тёплая, отцовская гордость.       — Ванда. А «Катарсис»… Нина перечитывала его неделю. Не могла оторваться.       У Мойры перехватило дыхание. Ванда. Значит, Пьетро тоже где-то здесь. Они живы. Они все живы, и у них — большая семья. Она сама не верила в ту утопическую концовку, когда писалa её, сквозь слёзы и память о прошлых катастрофах. Но так хотелось. Это было правильно. Он, несущий столько потерь, — заслужил.       — Возможно, утопично… — прошептала Мойра, больше для себя.       — Справедливо, — закончил за неё Эрик. — До свидания, Чарльз. Мисс Кэрн.       И он вышел, оставив в гостиной два взгляда, полных немых вопросов к женщине, которая знала их историю лучше, чем они сами.       Мойра повернулась к Чарльзу. В его бездонных глазах читалась до боли знакомая просьба, закономерность. Мойра не могла позволить этому случиться, но и отказать — было выше её сил.       Вся её жизнь, все её творчество были одной большой попыткой выплеснуть накопившееся за прожитые жизни. Теперь они смешались с фантазией, стали туманнее, но не исчезли. Она помнила: больше Судьба не властна над ней. И Мойра Мактаггерт, что смотрела на мир глазами, полными пепла и расчёта, — больше не повторится. Не родится. Но, войдя в эти стены и встретившись взглядом с Чарльзом, она ощутила, как всё, воплощённое на бумаге, всей своей сокрушительной мощью обрушилось на неё обратно. И она захотела поделиться этим в последний раз. С человеком, которого любила. И ужаснулась этому желанию, потому что боялась причинить ему боль — ту самую, которую знала так хорошо.       Мойра посмотрела на шахматную доску, потом снова на Чарльза и с усилием кивнула.       Чарльз медленно поднял руку, коснулся пальцами виска и прикрыл глаза.       Мойра со страхом смотрела, как меняется выражение его лица.       Ему предстояло не просто увидеть образы, а ощутить, как кровавые раны одиннадцати её поражений становились рубцами.       Она помнила, он говорил, как впервые ребёнком услышал чужие мысли, чужую боль. Забился в угол, уверенный в том, что сходит с ума, закрыл уши, но стало лишь громче.       Он чувствовал леденящую пустоту в ногах, момент, когда мозг отказывался принимать реальность, в которой больше нет связи с половиной собственного тела. И Мойра помнила это отчаяние.       Он видел себя в Далёкой — того холодного стратега, которым стал по её совету, — и ощутил вкус той победы, отдававший пеплом. Он переживал стыд и ярость от каждого своего падения, каждого провала, каждой жизни, где его вера оказывалась недостаточной или, что хуже, — ошибочной.       Он видел её.       Как смотрела с надеждой, которую он не заметил. Как она горела и как становилась орудием, как умирала. И как понимала его… В каждой жизни.       Чарльз чувствовал боль, отражённую и умноженную в ней. Видел, как его собственные неудачи, его компромиссы и трагедии рикошетили в жизнях Мойры, калеча и меняя их.       Его лицо исказила агония. Он судорожно вдохнул, прижав кулак к груди.       — Чарльз?       Он не слышал. Хранивший в себе веру для всего мира, видел, сколько шрамов, трещин и надломов скрывает его собственный дух.       И всё это — через призму её памяти. Через любовь, которая помнила всё, даже то, что он сам старался забыть.       — Чарльз…       Мойра укрыла его ладонь своей, желая разделить муку, снова пойти с ним рука об руку. Но вместо этого ощутила себя душой, вырвавшейся из изношенного тела. Она видела обрывки собственного одиночества и понимала: Чарльз всегда был рядом. Он погибал с ней в огне, ненавидел, летел в том самом самолёте, хоть она его и не видела. Он любил её, когда стёр себя из её памяти, и ещё сильнее — когда нашёл в себе силы вернуться.       — Вы знаете, где вы находитесь? — склонилась над ним Мойра из комикса об Апокалипсисе, оставшемся незавершённым.       Чарльз смотрел на неё так, как смотрит тот, кто способен разрушить чей угодно мир — достаточно было бы кому-то посягнуть на их единственный миг покоя вне вечной борьбы. Он смотрел так, как наверняка смотрел Эрик, читая о гибели маленькой Нины, и при этом обнимая её живую и счастливую. И хоть он не верил в концовку книги, но, Мойра знала, уничтожит всех, кто посмеет её переписать.       — На берегу. На Кубе. С тобой.       Почти невесомая ладонь Чарльза коснулась еë щеки и, картинка сменилась золотым песком, солёным морским бризом, шепотом прибоя и солнечным светом, уходящим за горизонт и прощально играющим на винных бокалах у них в руках.       Мойра открыла глаза. Смахнула непрошенную слезинку, и Чарльз ответил тем же жестом.       — Спасибо, — прозвучало одновременно.       И он трепетно припал к её губам, оборвав вздох.       Воспоминания разлетелись вдребезги, оставив после себя одну единственную истину у Мойры в голове: из всех жизней на Земле эта — та единственная, из которой она не хочет сбежать.       Он её не отпустит.       И она не уйдёт.       И когда её смертный час придёт снова… Она будет слишком счастлива, чтобы его заметить.       Разве конец не должен быть таким?