φίλτατος

      Шрамы словно ноют на погоду, но только ноют от предчувствия. Тебе это известно. И мне это известно.       — Удивительно, что в этом доме все еще жив водопровод.       Журчание голоса смешивается с шумом воды. Это нужно тебе, чтобы показать свое наличие или свое отсутствие? Под пальцами кровь — остатки. Совсем немного. Я привык. Я всего лишь обескровленное животное на твоем столе. Но журчит вода, стекая по белому кафелю. Острыми струйками — ранит кипяток. Я на самом чертовом дне.       Твой очередной кулинарный изыск?       Это единственное помещение в доме, которое не проглядывается. Кафельная тюрьма с тусклым светильником. Белая. Тебя бы посадили в такую. Но мы здесь. В доме на краю земли. Вряд ли его задумывали, чтобы в нем прятаться. Но Атлантика действительно близко и в шорохе душа я слышу ее прибой. Или это скольжение собственной крови в ушах?       — Уилл. — Шепот за спиной, и я бы должен был обернуться, но нет движения дверцы в душе. Нас все еще разделяет старый толстый слой стекла. Правильный. Надежный? Интересно, сколько крови видела канализация?       — Что?       — Нам пора. Темнеет. — Короток. Лаконичен.       Нет победителя. И нет второго шанса.       Он мне и не нужен.       Мой шаг в небольшую ванную комнату — обнажение. Лелеешь взглядом мои шрамы. Твои шрамы. Но только шорох полотенца — безупречно белого, пусть и пахнущего пылью. Тебя не было здесь так долго.       Нас не было так долго.       — Ты же знаешь, что… — Мой шепот кажется деловым, пусть и слишком громким в этом замкнутом пространстве, — на мелкие кусочки фарфора о стены. Но лишь замирает сердце, пропуская удар — тебе нужен только шаг, чтобы оказаться близко. На расстоянии объятья. Тени играют сбоку, отсвечивая чуть от белой раковины серебристыми переливами чешуи неведомого морского животного. Я в узах змеи.       — Что дом находится на утесе, а под нами бескрайний океан? — Твой голос словно пеленой покрывает меня, как маслом окутывает. Хочется сделать шаг назад — отмыться от этих слов. В них такая же прикрытая боль, словно ты соболезнуешь этому океану. Что я увижу, глядя в зеркало над раковиной, если едва поверну голову? Тебя — так близко, что чувствую твое дыхание? Или неведомое чудовище, которое наблюдает за мной как за своим ужином?       Я никогда не мог отделаться от этого ощущения, но еще хуже то, что я к нему привык.       — Как ты думаешь, он уже здесь?       — Не понимаю, почему ты так нервничаешь. — Прикрыть только глаза, когда включается осязание. Мелкие ровные четкие шаги пальцами. По моему лбу. Ты оставил. Другой рукой — справа налево, по самому низу живота.       Тебе же нравится?       Я твое произведение искусства.       Ощущения смешиваются и вместо того, что я ожидал ощущать — я ощущаю только острый холод твоих теплых пальцев. Ты делаешь мне больно сквозь время и место. Замирать бы, но я готов к тому, что ты готов этими пальцами меня проткнуть и оставить здесь, сбежав.       Я знаю, тебе бы снова это удалось.       Ты бы пришел за ними.       Но я прошу тебя остаться здесь со мной.       Играешь на мне даже не касаясь. Так, кажется, играют на терменвоксе?       — Даже если он здесь, ты знаешь, чем это закончится.       И только поднять на тебя глаза. Глаза скорбящие, глубокие, как океан.       Ты благословляешь меня. Благословляешь и прощаешь. Как тот самый, тот Бог, в которого не верим ни ты, ни я. Тот, с купола собора. Я был там. Там твое сердце. Но верни его. Ты моя религия, Ганнибал. И я единственный ее последователь.       Когда так близко.       Ты любишь меня. Той самой извращенной любовью, которой я только могу любить тебя самого.       Стекает по мне вода, словно я крещен в самых холодных реках. Прими меня, Иоанн Креститель, как того, кто пришел позже.       Или того, кто пришел за тобой?       Пусть и конец лета, но все равно я знаю, чем меня морозит. Но не отступаешь от меня. Замер — это бы я тебя держу, словно это я тебя приковал к себе. А не ты меня.       Не могу без тебя. И с тобой не могу. Твоя психиатр знает нас с тобой лучше нас самих.       Что сейчас звучит в твоей голове? Стравинский? Или Моцарт? Какой клавир? О чем ты думаешь, когда я только и могу что смотреть как ты каким-то абсолютно абстрагировавшимся смотришь на те самые слои рубцовой ткани? Всего лишь шрамы, но сколько за ними боли.       Ты действительно хотел вскрыть мне голову?       Пальцы скользят по лбу, откидывая мокрые пряди. Едва рука сожмется на бедре, не рискуя отпустить полотенце.       — Не надо бояться.       Это ты мне? Или себе?       Спустя пару мгновений, едва натянув белье и брюки, я только могу обратиться к зеркалу под тусклым светильником.       — Я рад, что здесь нет твоего лосьона для бритья. — чуть насмешливый шепот. Я просил тебя меня не покидать, и ты остался. Наблюдал за мной. Уже разделал меня мысленно? Или…       Или ты сам боишься выходить туда, где тебя уже поджидает хищник? В этой борьбе я только могу смотреть как кто-то обязательно выиграет, но жертва всегда будет жертвой и я не буду мнить из себя хищника.       Я устал. И вглядываясь в зеркало, я вижу себя единого и многоликого.       Уилла Грэма.       Уилла — для Джека. Уилла — для Аланы. Уилла — для Мейсона.       Уилла — для семьи.       Уилла — для Великого Красного дракона.       Но вижу ли я Уилла для Ганнибала Лектора?       А Уилла для Уилла Грэма?       — Я думаю, что она тебе подойдет… — прерываешь мои размышления. В руках — белая рубашка.       Надеть. И пальцами сбежать до самого низа живота. Мазнуть по привычке шрам. Ты оставил во мне что-то большее, чем просто тишину своей ненависти. Въелся слишком глубоко. Слишком тяжело. Оставил шрамы не на теле, а на том, что сам отдал мне в Капелле Палатина.       Что я сам тебе отдал и оставил.       Твоя темная тень в углу — все еще на границе яви и сна, бесконечно подлое решение моего разума, зацикленное на тебе, растерзанное тобой. Ветками проросшее в меня. В тебя.       Нас обоих насадило на ветви одних и тех же оленьих рогов.       И снова шаг — словно бы закрыл меня от света над зеркалом. Тусклое, но кажется, что тьма все отчетливее и беспокойнее. Пальцы слушаются все хуже и хуже. Я могу отвести от тебя взгляд, отвести взгляд от зеркала, но если бы я был струной — ты бы играл на мне. Виолончель? Или, может, всего лишь альт? Но ты предпочтешь клавесин, упруго и крепко опуская руки на мой ремень брюк.       Это сексуальное возбуждение или это то, что заставляет нервно плутать мой мозг, мою голову?       Почему твое присутствие спустя столько времени уже не ужас, а осознание собственной потери? Я потерял то, чего не хотел приобретать.       Так вышло абсолютно случайно, доктор Лектор.       — Повернись.       И медленное следование приказу — холодящее, но едва поднять голову — выцепить в свете паршивого освещения твой взгляд. Бывает ли забота у животных? Вероятно. Но вряд ли можно найти столь межвидовую заботу…       — Если поставить неправильно воротник, то он испортит все впечатление. — абсолютно буднично, словно ты говоришь о специях, монстр. Но говоришь только о моей одежде, довольно самонадеянно продолжая мой собственный путь, застегивая вереницу пуговиц на рубашке.       Я бы хотел, чтобы тебя никогда не существовало. Но быть для тебя чем-то большим из невозможного.       Физики могут вывести за скобки множество вещей, признав их только относительными. Я хочу быть для тебя только такой фигурой за пределами твоей науки. Но стал ее безумной частью.       — Какое вино ты предпочитаешь? — очередной вопрос. С мягким придыханием — Я никогда не спрашивал.       Теплая кожа — такая редкость для того, кому имя «Иль Монстро», «Чесапикский потрошитель». Я знаю тебя только как Ганнибала Лектора сейчас. Ты уже не мой психиатр. Не серийный убийца. Ты не тот, кто ты для всех. Кажется, я познал место, где буду хранить воспоминания о тебе в собственном чертоге памяти.       Щекой — по щеке. Пахнет пряно и свежо, словно бы какими-то сицилийскими лимонами. Нужно поправить воротник, но это было бы излишним. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Мы так давно начали эту игру, что я перестал бояться потерять себя. И только и пытаюсь найти. Себя. И тебя.       И нашел. Сначала тебя.       Потом себя.       — Мне без разницы.       Я не могу сказать тебе, что всю жизнь только и мог тебе доверять. Может доверю тебе выбор вина под собственное мясо?       Отними руки от ткани этой рубашки. Я слышу только твое дыхание — ровное, даже безмятежное. Ты столь серьезен, словно накрываешь меня как блюдо на последнюю трапезу Христа. А может так оно и есть?       С чего бы ты начал?       Напряжение, словно статическое электричество — по моим венам хлеще любого наркотика.       — Дыши, Уилл, дыши.       Громкий выдох. Раздается о стены ванной комнаты. Раздается о кафель, наполняет мои легкие звуком — снова. Чуть запрокинуть голову.       Не верить в Бога — благословение. Но если я нашел тебя, то прошу…       Едва мазнуть языком по щеке. Но чуть замерев — снова воротник колышется на где-то там, словно не часть моей одежды.       — Ты соленый. — шепот тихий. Мягкий. Я словно выбрался из-под теплого одеяла и меня осенило. Едва — поворот головы. Если ты опустишь руки и схватишь меня — мне не убежать. Сожрешь меня? Ешь.       Но я не перестану о тебе думать.       — Обычная человеческая кожа. Ты словно впервые с ней ознакомился так близко. — И твои глаза уже блестят. Если ты хочешь меня обнимать — обнимай. Не прячь за своей эстетской черной душонкой то, чего ты хочешь.       — Я не думал, каков на вкус ты. — и тишина вокруг становится давящей.       — Но теперь ты знаешь. — ты пытаешься быть будничным, но тебя, пожалуй, трясет. Трясет, когда я вжимаюсь губами в угол твоего рта. Ты же делал такое? Но оставь мне мое лицо, Ганнибал. Хочу, чтобы ты его помнил. Чтобы помнил, как по моим плечам струятся твои руки. Как ты сам этого желаешь. Тебя подламывает.       И для этого даже не нужны признания.       Я торжествую. Я сломал тебя, Ганнибал Лектор. Я достиг с тобой самого дна. Достиг тишины.       Ты напорист. Напорист во всем, но только не подчинюсь тебе. Если твое — это мортидо, то мое — это либидо. И я соблюдаю грань между этим все это чертово время. Между смертью и любовью, но ты побоишься этого слова. Побоишься, потому что тебя затягивает в тот самый водоворот, и мы, стоящие по разную сторону одной и той же линии, пытаемся найти друг друга в тот момент, когда уже все решено. Ты все знаешь, Ганнибал.       И я тоже все это знаю.       Отходишь резко, словно я спугнул тебя, как птицу с ветки. Тяжелое дыхание — прерывистое. Ты не был готов. Холодный, расчетливый. Тебя сломало лишь то, что я оказался действительно животным жаждущим. На перекрестке холодных ветров, между небом и землей, между прошлым и будущим я все равно выбрал тебя. И мне поздно об этом жалеть.       Но я не перестану о тебе думать. До самого конца.       В свете тусклого светильника ты бледен и словно бы смущен. Пропала твоя улыбка, но через секунду — отрезанный моей секундной слабости — ты снова холоден, как скальпель. Только между бровей залегла морщинка. Нам некуда отступать. И некуда бежать.       — Пойдем. Нас ждет вино. Доверишь мне свой выбор? — голос психиатра, из подкорок, из самых недр моего покинутого разумом мозга. Поправляешь пиджак, рассеянно пытаясь смотреть в зеркало за моей спиной, но только видишь меня.       — Как всегда, Ганнибал, как всегда. — бросив последний взгляд в зеркало, я все же признаюсь себе, что в этой жизни жалею о безумно многом, но никогда не пожалею о том, как сам ее прожил.