О сомнениях

— Дань Хэн… То что мы пережили, действительно, реальность? Голос Келуса звучал приглушённо в этой холодной комнате. Его слова были тихими, почти шёпотом, и казалось, что даже воздух здесь пропитан напряжением. Создавалось ощущение, будто время здесь остановилось. Атмосфера была настолько тонкой, что любое резкое движение или неосторожный вздох могли разрушить её, превратив в хаос. — Я… Мы ведь сделали всё возможное? Мы предотвратили третью антиорганическую войну, сделали всё, чтобы спасти Вселенную… Мы стали теми, кто смог спасти множество жизней такой большой ценой… Все те, кого мы встретили на Амфореусе, все те, кто стал нам другом, кто доверился нам, кто погиб… — его голос дрожал, а слова давались с большим трудом. Каждое слово отзывалось болью в сердце. Вокруг царила напряжённая тишина, и только эхо его голоса разносилось по пустому пространству. В голове крутились воспоминания о тех, кто больше никогда не вернётся, тех, кто отдал свои жизни ради этого мира. И каждый раз, вспоминая их, Келус чувствовал, как сжимается сердце. Дань Хэн стоял в тишине, устремив взгляд в темноту. В углу комнаты, сложив руки на коленях, молча сидел Келус. Плечи были опущены, а взгляд устремлён в пустоту. Дань Хэну было больно видеть Келуса таким… таким сломленным. После возвращения из опасного путешествия, которое казалось успешным, первые часы были наполнены ликованием и чувством победы. Но потом… Келус закрылся у себя в комнате, раз за разом перелистывая «Так написано мною». Его пальцы дрожали, когда он открывал её и начинал перелистывать страницы. Каждая строчка, каждое слово, написанное им самим, оживало перед его глазами. Всё то, что он пережил на Амфореусе, все те воспоминания, которые были у него и других златиусов, их фрагменты памяти. Воспоминания — это большое зеркало, но всё, что вернул Келус, были лишь осколки разбитого стекла. — Дань Хэн, — это было сказано на выдохе, Келус совсем терял самообладание. — Скажи, я всё сделал правильно? Я ведь не ошибся? Выбрал ли я правильный путь? Он чувствовал, как сердце колотится в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Каждое мгновение казалось вечностью, и Келус не мог найти слов, чтобы выразить то, что терзало его изнутри. Мужчина тихо приблизился к дрожащему юноше. Его пальцы, лишённые металлических перчаток, были такими тёплыми, что Келус на мгновение почувствовал дрожь. Это не был вкус битвы, не было и вкуса крови и гари, а лишь ласковая рука Дань Хэна. Здесь не было битв, не было войн, не было слёз, не было смертей. Здесь есть лишь Дань Хэн. Согревающий заботой Дань Хэн. Он аккуратно провёл пальцем по краю глаза парня, откуда скатывались горячие слёзы. Мягкий поцелуй в лоб ощущался как лёгкий ветерок, а затем его губы коснулись уголков глаз, скул, губ. Каждое прикосновение было нежным, словно прикосновение перьев к коже. Келус лишь сильнее ухватился за Дань Хэна, прижимаясь к нему всем телом. — Ты сделал всё, как велело твоё сердце, а значит, ты сделал правильный путь. Келус, — тихо произнёс Дань Хэн, его голос был мягким и успокаивающим, словно пытался рассеять мрак, который окутывал их обоих. Тихое имя, произнесённое в этой мрачной темноте, было настолько родным, что слёзы не прекращали течь. — Если тебя терзают сомнения, поделись со мной. Поговори со мной о том, что тебя тревожит, беспокоит, что терзает твою душу, — он сделал паузу, позволяя своим словам осесть, а затем мягко погладил дрожащую спину Келуса. — Я рядом, если ты не хочешь говорить. Я буду рядом, даже если ты выберешь неправильный путь. Я поддержу тебя, что бы ты ни решил. Глубокая тьма забрала в свои владения два сердца, заставляя тонуть в бушующем океане страданий и отчаяния. Но когда наступит завтра, все тревоги и сомнения рассеются в пучине жизни. И она, со всей её непредсказуемостью и сложностями, вновь обретёт смысл, и сердца, некогда поглощённые тьмой, вновь забьются в ритме надежды и веры.

«До завтра.»