В твоих руках

Первое, что замечает Вокс, когда входит в комнату — насколько же пустой та кажется сейчас. Длинный прямоугольный конференц-зал всё ещё технически цел. Стол, занимающий большую часть помещения; стулья, по одному ряду с каждой стороны, и его собственное место в дальнем конце. Кулер с водой у входа механически монотонно гудит, а какой-то достойный сожаления стажёр, должно быть, цепляется за рутину в отчаянной надежде отсрочить неизбежное, потому что растения в горшках выглядят пышными и здоровыми. Все это не отвлекает внимания от трещин в пустом аквариуме и темноты там, где раньше сквозь воду пробивался свет. Вторым он замечает Валентино, выжидательно замершего в кресле на другом конце стола. Освещение от стеллажа с напитками окрашивает всю сцену в оттенки синего, и на одно краткое сюрреалистичное мгновение Воксу кажется, что это всё не по-настоящему. Очередной кошмар, с которым он столкнулся наяву. Ну вот и всё. Момент, которого он боялся все последние шесть недель, настал. — Ты рано, — говорит Вокс, не заботясь о том, как обвиняюще звучит. В любой другой день это стало бы приятным сюрпризом. У Валентино не так много достоинств, и пунктуальность в их число не входит. Однако Вокс не уверен, был бы он более или менее на грани, если бы его будущий бывший партнёр заставил его ждать. — Надеюсь, ты не удивлён, — говорит Валентино. — Ты знаешь, я никогда не позволю тебе затмить меня. Третье, что видит Вокс, это ножи. Все пять, выстроенные ровной линией в конце стола, слабо поблёскивающие в тусклом свете. По ту сторону комнаты Валентино встаёт, и у Вокса есть секунда, чтобы содрогнуться от вида единственного оставшегося крыла, складками ниспадающего на его плечо, прежде чем Валентино ни смахивает его прочь без помощи рук и ни садится на стол, практически полностью обнажённый. — Понятно. Хорошо, это не тот момент, которого он боялся все последние шесть недель. Мысль не настолько обнадёживает, как ему бы того хотелось. Есть что-то привлекательное в том, как Валентино умеет ставить точку, вместо того, чтобы позволять всему хромать своим чередом. Жаль, что всё, над чем они вместе работали, постепенно рассыпается у них на глазах, балансируя на тонкой нити. И Вокс в эпицентре, слишком разбитый, чтобы сделать что-нибудь. Только смотреть, как песок утекает сквозь пальцы. Валентино знает его достаточно хорошо, чтобы понимать это, не нуждаясь даже в коротких, немногословных репликах, выдавленных лишённым всякого мастерства и харизмы голосом, и сухих манерах, которые выдают Вокса с головой. Но Валентино не спешит призывать его к ответу, лишь вытягивает свои длинные, длинные ноги на столе напротив. Позвал ли он Вокса сюда просто для того, чтобы потрахаться? Возможно. Но это совершенно не в его стиле. У Валентино сильное чувство контекста, и, должно быть, он выбрал это конкретное помещение не без причины. — Знаю, последний месяц сопровождался некоторыми… вызовами, — говорит Валентино. — Нам троим пришлось заниматься большим количеством уборки. После той битвы. После твоего провала, слышит Вокс. Они все проиграли, но Вокс единственный из них, кто провалился. Тот, чьи амбиции намного превосходили силу, когда это действительно имело значение. — Ближе к делу, Вал, — говорит Вокс, стараясь не подпускать в голос слишком много горечи, — Хочешь уйти, уходи. Только не читай ебучий монолог; мы оба знаем, будь ты предназначен для сцены, не кончил бы раздвиганием ног перед камерой. Слова покидают его рот, и выражение лица собеседника тут же становится нечитаемым. Вокс сходу замечает это, чувствуя себя практически победителем, вырвав назад хрупкое чувство контроля над разговором. В конце концов, он хотел, чтобы слова ранили. Четыре руки, лежащие на столе, сжимаются и разжимаются, и мысль о том, что Валентино сдерживается, вызывает в нём раздражение. С тех пор, как Башня была повреждена, они практически не дрались. Он слышит Валентино время от времени, крадущегося по коридорам или выпускающего пар на каком-нибудь неудачливом свидетеле. У Вокса больше нет сил его останавливать, он едва сохраняет остатки рассудка, чтобы склепать блядское шоу для восьмичасового эфира. Но Валентино и не делает этого там, где Вокс может видеть. Больше нет. — Я говорил, — заканчивает Валентино, его слова жалят, как резкие вспышки света, — что Вель и я понимаем, что ты сам не свой с тех пор. Но, между нами говоря, думаю, мы могли бы возродить частичку той страсти, партнёр. Одно происшествие мучает его в особенности. Один раз Вокс проследовал по дорожке крови, ведущей в апартаменты Валентино, пытаясь унять его ярость, на что бы та ни была направлена, но не смог управиться с ситуацией. Не использовал нужных слов, не сосредоточился на текущем моменте, потому что больше не видел смысла. Валентино мог хоть сжечь всю Башню или устроить охоту на каждого сотрудника для развлечения, ему было бы всё равно. Теперь это не имело значения. Ссора достигла своего предела. Валентино схватил его за отвороты и занёс кулак для удара — движение столь знакомое, что Вокс почувствовал привкус крови прежде, чем кулак имел возможность опуститься. Он уже предчувствовал звук разбитого стекла, как только Валентино раздробит его экран на осколки. Вместо этого — тот отступил. Медленно, подрагивая, каждый мускул сведён, как от боли (мозаикой воспоминания из прошлой жизни — молодой человек содрогается в эпилептическом припадке, возложение рук при конфирмации), но Валентино отступил. Вокс ударил его так сильно, что тот упал на пол, ругаясь и крича от разочарования и злости. Его когти оставили борозды на полу, но он не ответил. Вокс чувствовал тошноту до конца дня каждый раз, как вспоминал об этом. Тогда Валентино, из всех людей, сдержался ради него. — Какую бы игру ты ни затеял, я не в настроении, — отвечает он с хорошо различимым изнеможением в голосе. — Поверь мне, я убийственно серьёзен. Не переживай; ты также окажешь мне услугу. Вокс наблюдает, как он поворачивается и подгибает под себя ноги. Одна гибкая рука тянется, чтобы поправить воротник, длинные пальцы поддерживают белый мех. На повёрнутой к нему спине Вокс может чётко видеть злое месиво шрама на том месте, где ещё шесть недель назад было правое крыло Валентино. Оставшееся на левой стороне крыло свободно распласталось по столу, красное с оттенком фиолетового под синим освещением конференц-зала. Пальцы Вокса дрожат от вида шелковистого полосатого меха, обрамляющего крыло с узором из сердец, что, как слёзы, стекают с плеча Валентино. Он смотрит на ножи, все пять из них, поблескивающих на поверхности стола напротив него. Звук кулера внезапно кажется ему слишком громким. Осознание прошибает током. Экран мерцает, пока он пытается справиться с эмоциями, перегрузившими провода. У Валентино действительно есть чувство контекста, — Вокс знал это уже давно и всегда находил это в равной мере разочаровывающим и очаровательным. Валентино и его запутанные ритуалы. — Ты ёбнулся?! Чистый, взрывной гнев охватывает его, в глазах потрескивает магний. Это было так давно, что ощущалось почти в новинку — нарастающая внутри него ярость на молчаливую просьбу Валентино. Он думал, что уже истратил всё после столкновения с Морнингстар и группой её протеже. Вокс мало что помнит. Все эти горячие, разрушительные чувства от бессилия поражения сотрясали его систему, сжигая каждый синапс и окрашивая весь мир в чёрный цвет. Он очнулся с головой, устаревшей минимум на четыре поколения, и вынужден был включаться в курс дела со слов двух других Ви и того жалкого подобия записей с камер видеонаблюдения, к которым он всё ещё имел доступ. Где-то внутри с тех самых пор оставалась полость, надёжно хранящая эту ярость. Даже мысль об Аласторе не могла разжечь её, лишь глухо дребезжа, словно камень брошенный в пересохший колодец. Время и энергия, потраченные впустую, на того, кому всегда было всё равно. Валентино, который просит его отрезать оставшееся крыло его собственными чёртовыми ножами, по-видимому, был совсем другим делом. — Что ты, блять, имеешь в виду под я ёбнулся?! — зарычал Валентино, разворачиваясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Давно в зеркало не смотрел? Ты развалина, Вокс! — И ты думаешь, что немного оздоровительной ампутации поможет мне расслабиться?! Я знал, что ты конченый садист, Вал, но это, блять, чересчур даже для тебя! Валентино повезло, что он находится на другом конце длинного стола. Вокса отделяет всего секунда от того, чтобы взобраться на него и сомкнуть руки на пушистом горле. А этот ещё имеет наглость стискивать руки на коленях и строить раздражённое лицо. Выражение, которое так и хочется стереть силой. — О, ну разумеется, ведь до сих пор ты так успешно справлялся с тем, чтобы расслабиться! Дуешься на всех в своём злодейском логове, избегаешь нас, когда мы пытаемся проведать тебя, не можешь связать воедино и трёх ёбаных слов за раз! — Я пытаюсь… И я не «дуюсь», — огрызается Вокс в ответ, прекрасно понимая, как жалко звучит, ещё до того, как произносит слова. Конечно Валентино и Вельветт заметили. Они иногда пробираются в его комнату по ночам, затем пытаются быть тактичными на этот счёт по утрам. Как будто бы он не замечает. — Это хуже, чем дуться! — кричит Валентино. — Ты игнорировал меня, утопая в жалости к себе, как плаксивая сучка! Вокс не может ничего ответить, и наконец прибегает к насилию: ударяет кулаком по столу с силой достаточной, чтобы что-то раскололось. Ножи подпрыгивают, издав пронзительный скрежет по стеклянной поверхности. — Прямо сейчас ты охуенно справляешься с тем, чтобы помочь мне расслабиться, Валентино. Тот скрестил обе пары рук и метнул на него злобный взгляд. — Я не пытаюсь помочь тебе, долбаёб. Я хочу, чтобы ты это сделал. Я хочу, чтобы ты сделал это для меня. Ублюдочная наглость. Скрипя зубами, Вокс не знает, что ответить. К нему даже закрадывается шальная мысль, оставить Валентино одного на какое-то время повариться в своём ребячливом эгоизме. Это было бы куда проще, чем признать, что он действительно игнорировал его, отстраняя от себя в манере, обычно приберегаемой для их самых крупных ссор. Всё только, чтобы избежать перемен в его настроении, таких же сильных, как его собственные сложные чувства, возникающие каждый раз, когда он думает об отсутствующем у Валентино крыле. Тишина наполняет комнату, когда секунды вытягиваются в минуты между ними. Валентино отбрасывает невыносимую ярость так же легко, как одну из своих шлюх; Вокс может наблюдать, как напряжение вытекает из его конечностей, плечи опадают, поза смягчается. Он подтягивает колени в позу, делающую его вид почти уязвимым. Будто бы Валентино когда-либо, хоть в одной из своих жизней, был кем-то нуждающимся в заботливом обращении. — Аи, кариньо, — напевает Валентино, складывая руки на коленях и сверху размещая подбородок. — Я уже отдал за тебя одно крыло. Так почему бы ни сделать это для меня? Вокс хочет швырнуть слова обратно ему в лицо, но горло внезапно сжимается слишком сильно. Из всех видеофрагментов, что он не смог восстановить, этот беспокоил его больше всего. Ему пришлось положиться на информацию от Валентино и Вельветт, в особенности от Вельветт, которая могла бы раскрыть ему больше деталей. Больше сухого факта о том, как Валентино был схвачен, но сопротивлялся до последнего, потеряв крыло в процессе. Всё, чтобы добраться до него. «Я тебя не просил», — думает он. Как будто Валентино хоть раз делал что-нибудь, потому что Вокс просил его. Понимание того, что Валентино хотел этого, ело его изнутри. — …тебе следовало попросить Вельветт об этом, — говорит он. — Она бы дала тебе зелье ещё до того, как закончила бы зашивать. Ещё лучше было бы обратиться к настоящему доктору, чтобы тот взглянул. В предназначенной для этого, стерильной обстановке. — Нет, — говорит Валентино, вкладывая в единственный слог всю вредность, содержащуюся в этой трёхметровой фигуре. — Малышка не удержала бы меня достаточно долго, чтобы закончить работу. И уж не знаю, заметил ли ты, но ей тоже приходится разгребать кучу херни, пытаясь спасти свой бренд во всём этом хаосе. Валентино из всех людей не имел права намекать на то, что Вокс среди них самый эгоцентричный. Он заметил, как Вельветт ведёт себя, пусть и не собирался признавать, как поздно до него дошло, что с ней что-то не так. Количество поступающих ей звонков, нехарактерные крики в коридорах, неряшливые прядки, покидающие её идеальную при любых других обстоятельствах причёску. Из них троих у Вельветт были наилучшие шансы на восстановление своей репутации. Она молода, популярна, и вышла из их провального переворота с минимальным ущербом и всеми душами на контракте, чего не скажешь о Валентино. До сегодняшнего момента, по крайней мере; Вокс бы не удивился, если бы люциферово отродье не планировало какую-нибудь реформу по сделкам на души. Вельветт слишком умна, она должна понимать, что сейчас наилучшим для неё решением будет сбросить их двоих, как балласт, и двигаться дальше. Вокс не знает, что и думать по поводу того, что она этого не сделала. — У нас у всех есть то, что нужно спасать, — говорит Вокс, про себя возмущаясь тому, как слабо звучит его возражение. Валентино пожимает плечами. — Это, — говорит он, указывая на правое плечо, — не одна из таких вещей. Оно пиздец тяжёлое, Вокс, его рано или поздно придётся убрать, если я хочу сохранить прямую осанку на оставшуюся вечность. — В таком случае, доктор… — Нет, — шипит Валентино. — Ты не понимаешь. Затем вздыхает, словно придя к какому-то решению. Красные глаза смотрят прямо на Вокса, он приподнимается на коленях и, опираясь на руки, начинает движение вдоль стола к нему. Медленно, каждая из его шести конечностей движется с хищнической точностью. — Мне это снилось, представляешь? — говорит Валентино так обыденно, словно они перекидываются словами в перерыве между съемками. — Все эти шесть недель. Вокс не знает проклинать ему или благодарить прошлого себя за то, что озаботился укрепить стол для конференций стеклом и сталью; когти пытаются и не могут погрузиться в поверхность. — Как я предлагаю тебе всего себя, — продолжает Валентино, угрожающе приближаясь. — Подставляюсь под нож, ощущая твои руки, прижимающие меня к земле… Эта часть всегда повторяется. А затем я смотрю за тем, что ты делаешь со мной после. Стол для конференций длинный, но для Валентино с его фигурой не требуется много времени, чтобы приблизиться. Вокс вдруг понимает, что знает слишком мало о том, как именно тот провёл последний месяц с лишним. — В некоторых снах ты крепишь его к стене, как какую-то дерьмовую инсталляцию, чтобы любоваться. Иногда надеваешь меня, как пальто, плотно сидящее по фигуре. Или используешь его, как покрывало, и ебёшь меня на нём. Он смеётся, низко и соблазнительно. Вокс не может не представить это; эту странную текстуру, не являющуюся ни тканью, ни кожей, мягкую под его коленями, пока он вдавливает Валентино в матрас, размещая руку между его беззащитных лопаток. Вонзаясь в него до тех пор, пока белые капли не покроют эти красные сердечки. Валентино останавливается перед ним и садится. Когда он наклоняется вперёд и подцепляет нижнюю часть экрана, поднимая голову Вокса и встречаясь с его взглядом, единственное, что разделяет их, — ножи. Сердце бьется настолько громко, что Вокс почти чувствует себя снова живым. — Но в большинстве из них ты меня съедаешь, — говорит Валентино. — Эти мне нравятся больше всего, честно, когда я могу быть частью тебя. Вокс скребёт когтями по столешнице, пытаясь представить себе это. Ничего кроме крови и пыли на его языке, Валентино смотрит, как сейчас, его красные глаза открыты широко с предельной искренностью в них, и Вокс чувствует под этим взглядом, будто это он остался без одежды. Ему смешно. Он хочет назвать Валентино извращённым, самовлюблённым уёбком и уйти. Вокс остаётся приклеенным к месту, не в силах отвести взгляд. — Ты заточил ножи? Тела для Валентино — товар. Их можно покупать и продавать, избивать и менять форму до тех пор, пока за это выплачивается необходимая цена. И его собственное — не исключение; вот только цена стала слишком высокой для любого грешника. — Ты точишь их каждую неделю. И вот он здесь. Отдающий себя. — Нет, с тех пор как… ты знаешь, — произносит Вокс, с большой неохотой признавая очередную дыру в рутине. — Если у тебя есть какие-то сомнения, расценивай это как последнюю возможность сказать «нет». Один очень затянувшийся отрезок времени Вокс чувствует этот красный взгляд на себе. Затем Валентино улыбается, лишь слегка демонстрируя зубы, перед тем как распрямить ноги и вновь улечься на стол. — Как скажешь, детка. Не заставляй меня ждать. Вокс подбирает ножи и выходит из зала.

***

— Ты не торопился. — Пришлось идти половину дороги, — ворчит Вокс, с приглушённым стуком опрокидывая спортивную сумку на край стола. Неприятно жжёт напоминание о том, в каком плачевном состоянии пребывает его система наблюдения. — Кроме того, я прихватил кое-что по пути. Верёвки, бинты, полотенца, антисептик, ну знаешь, что-то о чём ты должен был позаботиться, раз уж настолько серьёзен в своих намерениях. Он также сменил и одежду, предпочтя запасную пару брюк и чёрную футболку своему обычному наряду. Испортить идеальный костюм было бы расточительством, учитывая обстоятельства. Вокс расстёгивает молнию на сумке и начинает доставать содержимое, мимоходом размышляя о том, куда бы лучше это всё положить. — Верёвки? — тянет Валентино тоном, посылающим сбивающие с настроя мурашки по позвоночнику. — Прошла вечность с тех пор, как ты связывал меня в последний раз. В его голосе те самые нотки, от которых перехватывает дыхание, и Вокс замирает на секунду. Когда его рука нащупывает мотки верёвки, он вытаскивает её и швыряет на стол не так далеко от стоп Валентино. Тот улыбается, рука лениво скользит по бедру. — Я признаю твою устойчивость к боли, — говорит Вокс, наблюдая за тем, как ухмылка Валентино расширяется. — Но сомневаюсь, что даже у тебя достанет самоконтроля оставаться неподвижным, пока тебе ампутируют конечность. — Блять, ты действительно заставил меня ждать, — бросает в ответ Валентино, прищуривая глаза. Пульс Вокса подскакивает, но не по причине, предвиденной им, когда он соглашался на это. Ему следовало заставить Валентино ждать ещё дольше. Распаковка и раскладывание содержимого сумки на свои места помогают ему сохранить немногое оставшееся терпение. Вокс ещё на ранних этапах их партнёрских отношений выяснил, что потакать желаниям Валентино слишком легко не стоит. Если не обращать внимания на то, что Валентино выглядит счастливым, ожидая его. Расслабленный, игривый, открыто флиртующий — столь знакомый и успокаивающий, что эти шесть недель начинают выглядеть шестью годами, — так Вокс скучал по нему. Осознание легонько жалит где-то под рёбрами. — Ложись на живот, — говорит он, подбирая первую верёвку. Он ожидает, что Валентино будет протестовать, пусть только ради шоу. Но он подчиняется незамедлительно, даже с готовностью, вытянувшись вдоль стола. То, что на нём лишь нижнее бельё и сапоги, посылает ещё больше смешанных сигналов на подкорку мозга, и Воксу, взбирающемуся на стол, чтобы оседлать его, приходится с усилием напоминать себе, что они не собираются сейчас трахаться. С другой стороны, это не совсем не напоминает секс. За исключением того, что Валентино никогда не был настолько покорным, когда Вокс связывал его раньше; он всегда старается заставить Вокса поднапрячься ради этого, любит затеять противостояние, чтобы Вокс слишком не зазнавался. Будучи уже связанным, не забывает пожаловаться, что верёвка то слишком свободная, то слишком тугая, иногда заставляя его перевязать узел, просто чтобы позлить. Сейчас Валентино, вытянувшись на холодном стекле, спокоен и склонен к сотрудничеству, руки согнуты за спиной, он ждёт, пока Вокс свяжет его. Настолько несвойственное ему поведение делает Вокса подозрительным, и вспугивает мысль о том, что это какая-то западня. Чтобы наказать его, быть может. Ему легче думать об этом, чем осмыслять то, что происходит на самом деле. Первый узел ложится ровно посередине спины, чуть ниже лопаток. Как только Вокс отстраняется, Валентино тут же проверяет прочность верёвки, постанывая, когда волокна натягиваются от приложенных усилий. Вокс смотрит за тем, как играют под кожей мышцы верхней части туловища, загипнотизированный тенями, сгущающимися по мере того, как напрягается спина. Он не помнит, чтобы ему когда-либо удавалось так отчётливо разглядеть их в прошлом, — крылья и роскошный мех надёжно прикрывали их когда-то. — Отлично, — говорит Валентино. Коротко и по делу. Одно слово, а у Вокса уже засосало под ложечкой. Эффект дезориентирующий; Вокс провёл больше месяца в состоянии эмоциональной карусели, переключаясь между безразличием и чувством глубокого, мучительного стыда. Головокружение преследовало его каждую секунду бодрствования, отвлекая от работы над устранением ущерба, придавливая к земле до полной неспособности двигаться. Он провёл диагностику системы несколько раз за последние шесть недель, не найдя ничего странного. Проблема в нём самом, в человеке под этим смешением плоти и проводов, представляющих из себя его тело. Но сейчас, с верёвкой в его руках и Валентино, лежащим под ним, он чувствует себя почти в норме. Сосредоточенным, заземлённым, с головой и телом, работающими как единый механизм. Вокс действует медленно, последовательно затягивая второй узел на нижней паре рук Валентино. Сжатые кулаки теперь покоятся на пояснице, и Вокс, закончив, коротко прикасается к ним, сам не зная почему. Убедившись, что второй узел держится, он останавливается на секунду, чтобы полюбоваться результатом своей работы. Прошли десятилетия, а Вокс всё ещё удивляется, как он может смотреть на Валентино так, будто они впервые встретились; удивительно длинное тело и элегантные конечности так и приглашают взгляд и руки, чтобы исследовать их. Освещение бросает оттенки синего на его кожу, нежно фиолетовую и восхитительную напротив отражающей поверхности стола. Оставшееся крыло лежит свободно, алым каскадом опускаясь на пол с левой стороны. В таком положении, с обеими парами рук, сведенными под углом, он выглядит как хорошо упакованный подарок, подготовленный специально для Вокса. Вокс кладёт правую руку поверх его лопатки, прямо под сплетённым месивом шрама, где должно было располагаться крыло. Он гладит его там и оказывается вознаграждён резким вздохом, сопровождаемым дрожью во всём теле, которую он чувствует бёдрами. Пульс подскакивает. — Такой же чувствительный, — говорит он, пытаясь звучать обыденно, пока надавливает большим пальцем туда, где Валентино нравится. Он может видеть, как подпрыгивают мышцы плеча, и оставшееся крыло дрожит в знак одобрения. — Нет, блять, — задыхается Валентино. — Я лишился крыла, а не нервной системы. Воксу приходит на ум, что он может выебать его вот так. Придавить его всем телом, раздвинуть ноги, отвлечь от всего, облизав шрам на месте отсутствующего крыла. Он сомневается, что Валентино будет долго протестовать. Чувствительные области прямо под крыльями были одной из его самых любимых частей в теле Валентино. Едва ли много человек знало о них, вполне возможно, что знал только он; в тот первый раз, когда он до них дотронулся, глаза Валентино расширились от удивления, красные и бездонные в темноте. — Теперь ноги, — вместо этого говорит он и опускается ниже по длине тела. Третий узел на лодыжках выходит быстро; он хотел бы закрепить и колени тоже, но три верёвки — это всё, что он сумел найти второпях. В любом случае, его больше беспокоит верхняя часть тела. Четыре руки бывают полезны даже демонам, не обладающим ужасающей силой Валентино. Удовлетворённый, Вокс спускается со стола, чтобы взять ножи и полотенца. Было бы неплохо иметь и то, и то под рукой в как можно большем количестве, пока он работает, но Вокс не смеет разместить всё на столешнице на случай, если Валентино станет дёргаться; вместо этого он раскладывает их на ближайшие стулья. Валентино остаётся покорным, грудная клетка поднимается и опускается в такт равномерному дыханию. Само собой, возможности избежать кровотечения не будет. — Я попробую зачесать твой мех вперёд, насколько это возможно, — предупреждает он перед тем, как запустить руки в мягкий пух. Нужно было попытаться сдвинуть с пути как можно больше, и чтобы предотвратить лишнюю уборку после, и чтобы дать ему лучше увидеть место соединения крыла со спиной. Валентино только фыркает, что было бы даже мило, не беря в расчёт обстоятельства. Он до странного чувствительный на счёт меха на задней части шеи, и в то же время никогда особо не суетится, когда Вокс играется с ним спереди. Закончив, Вокс кладет полотенце на шею Валентино. Он сомневается, что это сильно поможет избежать беспорядка, но, по крайней мере, оно будет находится в пределах досягаемости. Затем он размещается на Валентино сам, перед тем как потянуться за ножом. Положение нельзя назвать идеальным — оно некомфортное: все четыре кулака Валентино закреплены за спиной, и их приходится избегать, и всё ещё оставался риск повредить руки и кости, если сопротивление станет слишком сильным. Но ему необходимо было ограничить Валентино насколько это вообще возможно, чтобы также сохранить крепкую хватку на крыле, которое он собирается ампутировать. Сейчас конечность напоминает отрез ткани в его руке, и он поднимает её, чтобы перекинуть через собственное плечо. Он отклоняется назад и смотрит на открытую спину. Годы назад, когда Валентино впервые попытался убедить Вокса связать его, он спросил, неужели тот не хочет почувствовать себя богом. На время получить абсолютный контроль над чужой жизнью, будучи свободным по своему усмотрению доставить удовольствие или причинить боль. И смотря сейчас на Валентино, он впервые за шесть недель чувствует себя полностью владеющим ситуацией. Почти что самим собой. — Попроси меня, — говорит Вокс, держа нож как можно ближе к коже, готовый прорезать эту странную, демоническую мембрану. — Я хочу, чтобы ты сказал, что хочешь этого. Валентино резко ловит воздух, и край лезвия слегка оцарапывает кожу, несколько капель крови целуют острую сталь. — Прошу, — шипит он со щекой прижатой к поверхности стола. — Забери его. Слова оседают в теле Вокса, тяжёлые, как крыло перекинутое через его плечо. Он не отрывает взгляда от красных капель, пока откладывает нож, чтобы заткнуть рот Валентино куском ткани. Взяв нож обратно, Вокс усиливает хватку на крыле, чуть выше места, где оно присоединяется к мышцам и коже. Такое красивое, когда видишь его вблизи, богатые оттенки красного кажутся только глубже под синим освещением. В груди вдруг что-то сжимается от осознания того, что он видит Валентино таким в последний раз, надвигается чувство неизбежной потери, но он смахивает его прочь. Они всегда гордились своей адаптивностью, способностью идти в ногу со временем. И он двигает нож вперёд, стараясь резать как можно ближе к коже, наблюдая за тем, как начинает струиться кровь. Её, как ни странно, меньше, чем он ожидал — никакого фонтана крови, как от разорванной артерии, лишь густые потёки тёмно-красного, струйками прорывающиеся наружу. И в то же время процесс и близко не настолько быстрый, как он бы того хотел; мембрана не поддаётся так легко, как при обрезке ткани, она жёсткая и жилистая. Нож замедляется, превращая надрез, который он хотел сделать чистым и ровным, вместо того в зазубренный и дряблый. Он срезает не больше пары сантиметров, когда крыло твердеет в его руке, выворачивается из захвата, и Вокс едва успевает уйти от удара. Жёсткости и силы конечности было бы достаточно, чтобы смести его со стола; Вокс видел это движение множество раз, когда люди подходили к Валентино слишком близко для их же блага. Сейчас это вышло неосознанно. Тело под ним напрягается, Валентино плотнее вгрызается в ткань у него во рту. Что-то глубоко звериное вырывается из его горла, он начинает дёргать верёвки, тело корчится от боли. Без колебаний Вокс переносит вес и упирается коленом в спину Валентино, не обращая внимания на беспорядок его конечностей, прижатых к телу. Он не уступит контроль, пусть это будет стоить им обоим пары синяков и сломанных костей. Он вновь обхватывает крыло как можно ближе к основанию, не опасаясь порвать его на этот раз, и снова поднимает нож. Охуенное чувство. Теперь кровь хлещет всерьез, пятная экран, — всё же жёсткость крыла каким-то образом влияла на сердечно-сосудистую систему, — было бы прекрасно, будь Валентино способен вновь смягчить его, но Вокс не собирается рассчитывать на то, что тот достаточно в сознании для этого. Сведя руку вокруг ножа так, чтобы не потерять хватку, он пилящими движениями отвоёвывает ещё пару сантиметров, разрывая плоть с влажным, скользким звуком. Рычание Валентино превращается в пронзительные стоны, отчаянные и умоляющие, прерываемые лишь судорожными вдохами. Валентино — садомазохист с высоким болевым порогом, и его мозг, должно быть, прямо сейчас купается в приливе адреналина и эндорфинов; Вокс знает — боль может быть удовольствием. — Мы на полпути, — говорит он, ощущая как затвердевает член, когда Валентино пытается обернуть стоны в слова, но терпит неудачу. Вокс снова надавливает острым краем вперёд и чувствует, как крыло начинает ослабевать, а напряжение в мышцах под ним уступает место дрожи, которая сотрясает всё тело Валентино. Он смутно осознаёт, что уже наполовину возбуждён, чувствуя головокружение, когда тело под ним содрогается и стонет. Когда он совершает, как надеется, последнее усилие, нож уже совершенно липкий от крови, как и большая часть его предплечья. Оно действительно тяжёлое, когда наконец отсоединяется со звуком абсолютно непохожим на звук разрезаемой плоти. Тяжело дыша, Вокс одно мгновение наблюдает, как кровь ручейками струится по спине Валентино, перед тем как подхватить ближайшее полотенце. Он позволяет крылу скатиться на пол с тяжёлым стуком и всем телом придавливает полотенце к открытой ране. Когда Вокс наконец убирает ткань у Валентино изо рта, первое, что тот произносит, — его имя. Тут же сопровождаемое тремя разными ругательствами на двух языках, голосом хриплым, измученным и чудесным. Они лежат так какое-то время, оба тяжело дыша, грудь прижата к спине в едином тандеме, пока кровь струится между ними, горячая и липкая, и так отчётливо пахнущая медью, что Вокс может почувствовать её у себя на языке. У него возникает глубокое, первобытное желание слизать её с Валентино, но он сдерживается только потому, что первое полотенце уже промокло насквозь. Чуть более чистая рука шарит вслепую, прежде чем найти другое и приложить его к ране. Тело под ним вздымается, каждый вздох звучит слишком громко в пустой комнате. Вокс прижимает его к столу, будто успокаивая дикое животное, и пытается остановить кровотечение, насколько это в его силах. Здесь он не может измерить время ничем, кроме затруднённого дыхания Валентино, постепенно становящегося более ровным. Время растворяется; они могли лежать здесь уже десять минут, могли десять часов, чтоб он знал. Они долгое время молчат. Вокс не уверен в существовании слов, способных описать то, что они сейчас чувствуют. Его рассудок холоден, спокойнее сейчас, чем за все прошедшие недели, и все мысли на подкорке сознания кажутся на время такими отдалёнными и тёмными. Ничто не имеет значения, кроме чисто физического ощущения нахождения здесь, сердце к сердцу, дыхание в унисон. Словно кровь стирает границы их тел, обнажая изнанку. Кожа Вокса становится тёплой, красной и живой от контакта с Валентино. В какой-то момент, когда течение крови замедляется, Валентино начинает дёргать свои связанные руки. Вокс, забывший, что они вообще были связаны, не осознаёт, что его собственные руки дрожат, пока не решается помочь с ослаблением узлов. Какая-то часть мозга считает, что его процессы сейчас и так достаточно замедленны, чтобы это стало проблемой. К тому моменту, как он развязывает все три узла, Валентино уже без сознания.

***

На следующее утро он выходит из спящего режима только для того, чтобы обнаружить, что две руки обхватывают его поперёк туловища и прижимают к матрасу. Валентино ещё спит, но этот сон не кажется спокойным. Вокс делает то, что у него получается лучше всего, и просто наблюдает за ним какое-то время. Морщинки вокруг глаз, подергивающиеся усики, то, как зубы время от времени приоткрываются в слабом оскале. Раненное животное, тяжёлое и тёплое, и восхитительно живое, несмотря ни на что. Он не может не задаться вопросом, что бы он сделал, если бы Валентино попросил его отрезать руку. Стал бы он протестовать сильнее, быть может, отказался бы наотрез? Устоял бы он перед этим лицом, если бы просьбой было сломать кость или вырвать зубы изо рта? С этого момента — определённо нет. Миллион дел требуют его присутствия прямо сейчас. Встречи для обсуждения стратегических вопросов, связанных с сокрытием информации, сокращением бюджета и увольнениями. Обеспечение того, чтобы продукты, которые находились в разработке ещё до реализации их планов, были поставлены в приоритет и внедрены как можно скорее. Попытки выжать как можно больше денег из обитателей Ада, прежде чем его карточный домик окончательно рухнет в бездну. Он лежит и смотрит за тем, как Валентино просыпается. Фиксирует в деталях каждую минуту, от дрожащих век до приоткрывшегося рта, красных глаз, которые подслеповато моргают и смотрят на него в ответ. Руки лежат неподвижно вокруг тела Вокса. Лицо Валентино расплывается в зевке, обнажая массивные зубы и алый язык. Анестезия, предоставленная Вельветт, похоже, всё ещё действует, судя по отсутствию болезненной дрожи; и, к счастью, зелья также сделали своё дело, ускорив процесс заживления. То, что рана от потери первого крыла, зажила всего за несколько недель, кажется почти чудом, учитывая отсутствие у Валентино таланта сохранять спокойствие и уравновешенность. — Доброе утро, — говорит Вокс, откинувшись на гору подушек. Валентино моргает в ответ, будто пытается осмыслить то, что говорят ему чувства. — Выглядишь дерьмово, — наконец бормочет он. — Не дерьмовее тебя, — парирует Вокс. И это чистая правда. Валентино бледен и измождён, его меховой воротник выглядит совершенно неопрятным. Хуже того, на нём засохли сгустки крови, что делает его грязным и неровным. Валентино впал бы в истерику, если бы сейчас мог себя увидеть, это точно. В свою защиту Вокс может сказать, что был занят, пытаясь очистить большую часть крови, чтобы продезинфицировать рану и наложить повязку. Отнеся Валентино обратно в его апартаменты, Вокс снял с себя испорченную одежду и смыл с неё самые плохие следы над раковиной, будучи уверенным, что они в любом случае испортят простыни. — И так, блять, себя и чувствую, — говорит Валентино, его глаза устало закрываются. Проходит минута, прежде чем он открывает их вновь. — Где оно? Вокс ловит его взгляд, ощущая странную лёгкость. — В хранилище, — признаётся он. — Я не смог его выбросить, но пока не уверен, что с ним делать. Он понятия не имеет, что именно Валентино хочет, чтобы он сделал с крылом, если вообще чего-то хочет. Сны — это всего лишь сны, в конце концов; не более чем выражение подсознательных импульсов, но не конкретного желания. С другой стороны, он имеет дело с Валентино, человеком, который знает, где проходит граница между фантазией и реальностью. Как бы Валентино ни интерпретировал его ответ, он, похоже, находит его удовлетворительным. — …ты больной ублюдок, — добавляет Вокс, поглаживая одну из рук, что покоятся на его теле. Валентино смеётся. Они лежат в тишине ещё какое-то время, пока Валентино не тыкает пальцем ему в грудь. — Примем ванну вместе. Вокс обдумывает возможность сказать «нет». Для вида, лишь чтобы убедиться, что он всё ещё может. — Конечно.

***

Перед тем, как идти, он дезинфицирует и перевязывает рану, не обращая внимания на нетерпеливое ворчание Валентино в течение всего процесса. Ванная Валентино — это легкомысленная дымка бирюзового и розового, округлые стены покрыты крошечной мозаичной плиткой. С пышными растениями в укромных уголках и бассейном, утопленным в полу, с несколькими неглубокими ступеньками, ведущими вниз, она напоминает лихорадочный сон о тропической лагуне. Валентино набирает горячую воду, регулируя температуру и подачу, даже не глядя на панель управления. Вокс видел это раньше, само собой. Ещё шесть недель назад в Башне не существовало ни одного помещения, в котором у Вокса не было бы глаз, и те, где Валентино имел обыкновение обитать, представляли собой особый интерес. Конкретно здесь установлены две камеры наблюдения, чтобы наверняка избежать слепых зон, но на самом деле он никогда раньше не принимал здесь ванну самостоятельно. Даже для секса бывал здесь редко. Ванная — это место, где Валентино успокаивается, моется, ополаскивается и прихорашивается. Для человека, который упивается чужим вниманием, это самое близкое, что можно назвать полностью личным пространством; закулисье жизни Валентино. Он никогда не заботился тем, чтобы пригласить Вокса сюда с ним. Вокс до сих пор был свидетелем этих маленьких повседневных ритуалов столько раз, что не мог сосчитать, и находил их ещё более приятными из-за расстояния, установленного между ними камерами. Ему льстило осознание того, что даже эта часть жизни Валентино не находится полностью вне его досягаемости. Рядом с бассейном есть насадка для душа, чтобы быстро ополоснуться. Валентино вручает её Воксу, который помогает смыть остатки крови с его спины, стараясь при этом не задеть свежую перевязку. — Захвати корзину по дороге, — инструктирует Валентино, прежде чем опуститься в воду. Упомянутая корзина стоит под особенно пышным папоротником и содержит множество бутылок странной формы и с ещё более странными названиями. Перед тем как взять её, Вокс намыливается и ополаскивается, смывая с себя остатки вчерашней грязи. Когда он собирается присоединиться к Валентино, тот ждёт его в бассейне, где чистая вода доходит ему до пояса. Его спина теперь выглядит шире. Позвоночник чётко обозначен, изгибается вниз, прежде чем опуститься вдоль тонкой талии в воду. Его руки повторяют линии тела в воде, демонстрируя непринуждённую грацию, которой Вокс всегда восхищался. В начале их сотрудничества он неохотно признавался, насколько его привлекало это качество — моменты элегантности, из-за которых ему было так легко отодвинуть стул или наклониться вперед, чтобы поджечь сигарету. В перерывах между приступами насилия и вульгарности Валентино внезапно совершал небольшой гламурный жест, и Вокса тут же откидывало в его юность, где он тайком заходил в кинотеатры и собирал фотографии кинозвёзд с сигаретных пачек. Им нравилось много одних и тех же фильмов, пока они были живы. Вокс видел их только вышедшими на большом экране, Валентино — в захудалых кинотеатрах, пытаясь попрактиковаться в английском в перерывах между минетами, но, тем не менее, это была одна из тех невыразимых вещей, которые их связывали. Вокс размещается на ступеньку выше Валентино. Разница в росте выравнивает их, даже когда Валентино сидит. Вода, плещущаяся у его ног, тёплая как раз настолько, чтобы быть приятной. — Наклонись вперёд, и я помогу тебе вымыться. Не думаю, что нам стоит мочить бинты, — говорит он, испытывая нечто похожее на благоговейный трепет, когда Валентино наклоняет голову к поверхности воды без единого возражения. С другой стороны, тому всегда нравилось, когда его балуют. Когда Вокс увидел Валентино без крыльев, «голый» — не первое слово, что пришло ему в голову. «Чистый», может быть; безусловно «уязвимый». Теперь, с мокрым и приглаженным воротником и открытой шеей, он действительно выглядит каким-то обнажённым. Выставленным напоказ. Длинные пальцы постукивают по бутылочкам в корзине. Вокс множество раз видел это раньше, но никогда не задумывался о том, насколько стратегически Валентино прикасается к ним, определяя по форме, а не по этикетке или цвету. — Подставь ладонь, папи, — говорит Валентино. Он подчиняется и даже не дергается, когда ему в руку кладут что-то скользкое и пахнущее магнолией. — Взбей это в пену, прежде чем наносить, по всей длине до самых корней. Внезапно почувствовав себя совершенно не в своей тарелке, Вокс, как может, следует инструкциям. Он взбивает шампунь в ладонях, прежде чем зарыться пальцами в густой меховой воротник, пока его когти не касаются кожи. В то время как он возится со спиной, Валентино проделывает то же самое спереди. Удовлетворившись результатом, он просит Вокса остановиться и наклоняется вперед, ожидая, когда тот начнёт выливать воду ему на голову. Звук падающей воды эхом отражается от округлых стен, и помещение начинает больше напоминать пещеру, чем комнату. Когда он заканчивает, процесс повторяется: Валентино берёт другую бутылку, выдавливает столько содержимого, сколько сочтёт нужным, сопровождая это краткой и точной инструкцией о том, как Воксу следует действовать. Это чувство спокойной и умиротворяющей рутины не оседает в нём, оно вгрызается в кости. Он не совсем понимает, как с этим справиться, и начинает нервничать, если слишком много думает об этом. Его сердце — натянутая струна, вибрирующая в ответ на помощь Валентино. Это ужасное чувство уязвимости, которое становится ещё более некомфортным из-за несвойственного Валентино молчания. — Больше не будет так, как прежде, — выдавливает он, как признание. — Наши ресурсы серьёзно истощены, Башня в аварийном состоянии, и нам наверняка придётся защищать территорию в скором времени, если только какой-то паразит уже не начал испытывать удачу. А с раненым Валентино будет легче это сказать, чем сделать. Даже не принимая во внимание более необратимые последствия потери обоих крыльев; Вокс понятия не имеет, какое влияние это может оказать на его феромоны. — Я не… не был… Вокс стискивает зубы, гнев и стыд жгут горло при мысли о его собственных просчётах. Это отвратительное, слишком человеческое чувство, и он сглатывает его так быстро, как может. Он не понимает даже, зачем пытается объясниться перед Валентино. Валентино знает. Они уже терпели неудачи, пусть не настолько опустошающие. Некоторое время Валентино молчит, только протягивает ему ещё одну бутылку (кажется, четвёртую; Вокс не знает, зачем ему столько, и слишком потерян, чтобы спрашивать). — Как думаешь, шрамы останутся заметны? Вокс с подозрением наблюдает как покачиваются усики, пытаясь вычислить, куда клонится разговор. Без сомнения, да. Первая рана, практически зажившая к этому моменту, представляет собой большой участок рубцовой ткани ярко-розового оттенка. Пушистый воротник всё же отчасти прикрывает это, и Вокс сомневается, что посторонний человек станет приглядываться слишком внимательно. Демоны представляют собой широкое разнообразие форм и размеров; пусть Валентино — публичная фигура, но на улице всё ещё полно незнакомцев, которые не заметят, если он пройдёт мимо. — Не переживай; их будет легко скрыть, — находится он. — Жаль. Я думал, что мог бы подровнять мех так, чтобы все могли их видеть. На это определённо должен быть спрос. Вокс чувствует вспышку на экране, но не отнимает рук от прежнего занятия. — Ампутированные конечности, ампутированные крылья… — непринуждённо продолжает Валентино. — Тот факт, что это я, несомненно, также прибавит остроты для многих. Число недовольных бывших сотрудников, которые заплатили бы хорошие деньги за возможность унизить меня, могло бы обеспечить нам безбедное существование на десятилетия. Когда Вокс не отвечает, он добавляет: — Бэкшоты будут смотреться просто отпадно. Ледяная глыба застывает у Вокса в животе при мысли о том, как Валентино стоит на коленях, обнажая шрамы на своих плечах, чтобы незнакомцы могли плевать на них и смеяться, раздвигает ноги и принимает это. Он не знает, с чего начать распутывать клубок эмоций, вытянутый из него этим образом: ревность и нежность сливаются в нём в болезненную потребность защищать. Это так абсурдно, что почти смешно. Защищать, и кого? Валентино. — Даже не шути об этом, — выдавливает он, сосредоточенно втирая масло в кончики меха. — Я никогда не шучу, когда разговор о бизнесе, ты знаешь. Всё это, — произносит Валентино затем, указывая на розовое великолепие вокруг, — кто знает, сколько это ещё продлиться? Тебе, может быть, и удастся продержать ВоксТэк на плаву её год или даже десятилетие. Со временем ты даже сможешь вернуть его обратно на рельсы, кто знает. Но если ты не сможешь… Валентино пожимает плечами и тут же вздрагивает — жест тревожит открытую рану. — Не важно. Не впервой на дне. Вокс ополаскивает руки в тёплой воде. В груди что-то болит и воспаляется. Он вдруг понимает, что Валентино не представляет себе масштабов ёбаной задницы, в которой они оказались — сколько инвесторов вышло из их проектов, насколько сильно падает их рентабельность, насколько велики затраты на то, чтобы снова привести всё в рабочее состояние. Всегда предоставляя Воксу видеть общую картину в планах на будущее, он никогда не заглядывал слишком далеко. С другой стороны, возможно, именно поэтому Валентино — тот, кто готов сосредоточиться на том, что важно в данный момент, и двигаться дальше, полный решимости увлечь Вокса за собой. Его инстинкт выживания всегда был на высоте. — …всё равно ни один из твоих бывших работников не сможет позволить себе тебя. — Ха! Точно, именно. Вода разбрызгивается, когда Валентино вдруг оборачивается, и Вокс успевает мельком увидеть широкую забинтованную грудь и гладкий живот, прежде чем тот приближается и запечатлевает поцелуй на том месте, где, предположительно, находится его щека. Затем он встает, предоставляя Воксу захватывающий вид, прежде чем начать выходить из ванны. Вокс всё ещё наблюдает, как эти длинные ноги исчезают под полотенцем, и спохватывается только тогда, когда оно сменяется роскошным халатом пыльно-розового цвета, достигающим пола. Когда Валентино понимает, что Вокс не последовал за ним, он возвращается на верхнюю площадку лесенки. Мгновение они просто смотрят друг на друга, Вокс почти ожидает, что он нетерпеливо фыркнет, но вместо этого он скрещивает руки на груди и слегка качает бёдрами. — Ты уничтожил меня, знаешь? — беззлобно говорит он. — Я всегда был превосходным сольным исполнителем. Вокс смеётся, к собственному изумлению, и между рёбер разливается тепло. С флиртом он справиться может. Флирт привычный, прочный мостик между ними. Он понимает, что не ошибся, когда Валентино улыбается в ответ. — Знаю. Видел все твои записи. — Плохой мальчик, — мурлычет Валентино, и его голос звучит скорее радостно, чем соблазнительно. — А теперь вылезай оттуда. Как только приду в норму, я устрою тебе приватное выступление. Валентино поворачивается к нему спиной, и Вокс на мгновение колеблется, сжимая и разжимая кулаки. Будущее теперь туманно, и не только для них — для всего Ада; возврата к нормальной жизни не будет, тем более для Ви. Они вернулись к исходной точке, на совершенно другой доске, чем когда только начинали. И всё же. Есть только один путь — вперёд. Воксу знаком этот настрой больше, чем кому-либо ещё. Однажды он выстроил империю на этом. Валентино выходит из помещения — Вокс следует за ним.