Дни и ночи

«И пусть дни твои не знают твоих ночей». Странная фраза, будто бы из старой сказки вроде тех, что рассказывала на ночь старая Нэн, или баллад, над какими Ричард, тогда ещё граф Горик, ночами просиживал со свечой, щуря сонные глаза и не в силах оторваться от страницы. Быть может, тогда, в детстве, она и запала ему в память. Странная, о да, и словно бы бессмысленная — но так подходит к тому, что творится с ним сутки за сутками, неделю за неделей, а те уже вот-вот начнут складываться в месяцы. Ведь уже середина Весенних Волн, а тогда только-только шли к концу Весенние Скалы, из буро-алых почек каштанов начинала пробиваться зелень, и на улицах пахло незнакомо-сладко. Дома совсем другая весна — неспешная, свеже-прохладная, спокойная, а здесь… Здесь что-то случилось с ним. Что-то, звавшее его вечерами к резной деревянной двери кабинета эра, искушавшее сесть рядом, плеснуть себе вина, отдающего тяжёлой горечью, и слушать, слушать сильный, чистый, завораживающий голос. И однажды побудившее не вздрогнуть, не отшатнуться — когда гитара вдруг легла на чёрную шкуру с тихим вздохом, оставленная, а лицо эра Рокэ оказалось совсем близко. Блики пламени на лбу и щеках сменялись тенью — точёные черты то казались ещё резче, то будто смягчались, и глаза потемнели, а губы… Ричард не мог им сопротивляться — сам подался навстречу, сцепляя ладони на широкой твёрдой спине, раскрыл рот, впуская горячий настойчивый язык и трогая его своим. Жадно потянул носом, стараясь, чтобы воздуха хватило подольше, чуя солоноватый запах кожи и волос вместе с цитрусовой терпкостью благовоний. Сам подставлял шею, грудь и пах длинным ловким пальцам, распускающим шнуровку. Сам прижимался, тёрся о крепкое худощавое тело, бормотал «эр Рокэ, эр Рокэ». Сам лёг и приглашающе развёл ноги, сам приподнял зад, развёл ягодицы, когда эти пальцы — оох, Создатель… Лицо пылает от одних воспоминаний. Ричард трёт взмокший лоб рукавом. Сосредоточиться никак не выходит: он должен следить за остриём клинка, должен защищаться и прорывать чужую защиту, а он… Резкий, короткий рывок, звон металла о камни. Ричард резко, коротко потирает бедро, дёрнувшее болью, нагибается за шпагой, чтобы не смотреть эру в лицо, не видеть сошедшихся к переносице бровей, пренебрежительно скривившихся губ. — Ещё раз, — говорит эр. — Юноша, за завтраком вы выпили маковой настойки вместо шадди? Откуда ваша медлительность? Ричард встряхивает головой. Опять ему кажется, будто он проваливается, будто угодил между двумя мирами — и трещина всё шире. Ночь, где Рокэ, вбиваясь в него, прижимается влажными губами к его плечу; где он перекидывает ногу через бедро Рокэ, упираясь ладонями в перину, кусая губу, медленно опускаясь на член, а Рокэ смотрит, смотрит, глаза широко распахнуты и в них восторг, и дыхание срывается — Рокэ с трудом проталкивает «тише, Дикон, не спеши… вот так», и придерживает Ричарда под бёдра, а потом долго, ласково, щекотно гладит его колено, пока Ричард привыкает. И день, в котором ничто не напоминает о ночном безумии, день, где он снова «юноша» или «Окделл», изредка — «Ричард». Где он вскидывает голову, цедит «монсеньор», выставляет плечо, чтобы быстрее пройти мимо — и, упаси Создатель, не соприкоснуться. Тренировки, визиты ко двору, короткие кивки при встрече в коридорах особняка. Насмешки — даже не слишком едкие, так, походя, и собственные попытки огрызнуться. И опять ночь, и он лежит тихо-тихо, вслушиваясь, ожидая, пока лёгкие, упругие шаги донесутся из коридора, приблизятся к его двери — и в груди заколотится сильно, почти больно. Едва ощутимое дуновение сквозняка, ещё шаги — ближе, ближе. Промявшаяся под тяжестью худого сильного тела постель, горячее дыхание, обдающее подбородок, ключицы. Ладонь, приподнимающая край ночной рубашки, ныряющая под него — Ричард хватает эту ладонь бедрами, так, что не вырвется, не отстранится, и слышит тихий, довольный смех, и, приподнимаясь на локтях, тянется в темноту — ткнуться губами в тёплую скулу, или висок, или шею, куда попадёшь. А может, сил нет ждать, и он, холодя об пол ноги в одних чулках — каблуки невыносимо стучат — сам прокрадывается к тяжёлой дубовой двери на втором этаже, и она вновь не заперта. В тёмном ворохе простыней, покрывал, подушек поджарое крепкое тело высвечено молочно-белым: Рокэ не стесняет себя ночным одеянием. Широкая спина, исчерченная шрамами, размеренно приподнимается и опадает, Рокэ дышит тихо — но Ричард знает, что он не спит. Ричард наклоняется над ним, прижимается губами к лопаткам, чувствует, как от его дыхания мурашки приподнимают волоски — и Рокэ фыркает в подушку, переворачивается, тянет руки: — Пытаешься меня защекотать? Иди сюда. Ну, иди… С рассветом Ричард просыпается один, где бы он ни уснул. Так ведь и должно быть. Так будет легче, когда наконец, через три года — какое там, Создатель, уже меньше чем через два… И всё равно хочется ощупать себя, убедиться — ему, Ричарду, не грезится, он не выдумал всё сам, уснув над непристойным романчиком или неоконченным сонетом. Будто бы нарочно, ночами Рокэ осторожен. Сказать бы «нежен», но как такое решишься сказать о Рокэ? Когда-то, несколько месяцев назад или в прошлой жизни, Марианна оставляла Ричарду на память тёмно-алый след на шее, маленькую царапинку на бедре. Решиться бы самому, пусть бы памятка осталась у Рокэ, раз уж Ричарду он не хочет дать ничего… Ну как же «ничего», когда мышцы несильно, но ощутимо тянет, стоит сделать резкий выпад, когда плотный лён рубашки, скользнув по соскам, заставляет поморщиться, выдохнуть сквозь зубы. Да ещё левое бедро сводит судорогой — как назло, в самые неподходящие моменты, вот хотя бы когда он вчера садился в седло. Хорошо хоть не видел никто. Это после того, как они две ночи назад, у стены — Ричард слишком сильно навалился на ногу, не почувствовал, как она затекла… — Юноша, уснули вы, что ли? Обречённо вздохнув, ругнувшись под нос, Ричард в который раз наклоняется поднять шпагу… ну вот опять: боль хватает, скручивает. Зря про бедро вспомнил. Скорей бы Рокэ наскучило развлекаться его неловкостью и неумением. Дохромать до своей комнаты, спросить какой-нибудь мази — хоть у пажа или у того же Хуана… лучше бы само прошло, конечно, но ведь возвращается… вдруг в следующий раз… Ладонь в чёрной потёртой перчатке ложится ему на плечо, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Больно? — тихо спрашивает Рокэ. Голос у него ночной. Такой, каким он спрашивает в постели — о том же самом, только сейчас тревожнее, напряжённее. Всё хорошо, говорит Ричард, хватаясь за его локоть, пытаясь выпрямиться. Просто судорога, мышцы свело… да не надо, эр Рокэ, я цел, не ранен, пустяки! Рокэ закидывает его руку себе на плечо, помогает дохромать до скамьи, опуститься. Прощупывает от колена и выше сквозь штанину, надавливает, ощутимо щиплет — Ричард сдавленно ойкает, но, кажется, судорога и впрямь понемногу ослабляет тиски. — Замучил я тебя? — Рокэ усмехается, а голос всё тот же. — Не вздумай терпеть. Говори сразу, если больно, неприятно, если просто не хочется. — Упражняться в фехтовании? — Ричард выдавливает ответный смешок. Подаётся ближе, прижимается лбом под подбородок, не дожидаясь ответа. Он хочет сказать: всё хорошо, правда, я не терплю, то есть терплю, но не там, а здесь, и не хочу больше терпеть, не могу, и ты не молчи, пожалуйста, говори мне, всё, что хочешь, говори, только чтобы я знал: это всё по-настоящему. И он, конечно, этого не выговорит, слова застрянут в глотке. Но нужно сказать хоть немного, не то они, застряв, расцарапают её до кашля. Он говорит: — Рокэ. И медленно, осторожно стягивает чужую пропыленную перчатку, обнажая белую кожу, прижимает прохладную руку к своему взмокшему лбу. Пальцы легонько поглаживают висок, отводя влажные прилипшие волосы, и тихий голос отзывается: — Дикон.