Рваные вздохи

Тишина в доме была не живой, а густой, тягучей, как смола. Она давила на уши, и в этой гнетущей пустоте Блейн, словно лунатик, поднялся с кровати. Сухость во рту гнала его на кухню, к стакану холодной воды — единственному, что могло принести сиюминутное облегчение. Но был и другой, неосознанный маршрут, проложенный в его мозгу вопреки воле. «За одно этого еблана уложить, — с горькой усмешкой пронеслось в голове, — всё равно же не спит». Он двигался по темному коридору, его босые ступни бесшумно скользили по прохладному паркету. Каждый шаг отдавался в висках навязчивым стуком. Мысли, от которых он бежал днем, настигли его здесь, в ночи, роясь черными муравьями в сознании. «Почему я вообще волнуюсь? Ему плевать. У него ведь своя жизнь, свои дела, хулиганка». Последняя мысль пронзила его чем-то острым и едким, похожим на уксус, разъедающий рану. Ненависть? Да, она была его верным спутником, но сейчас ее разбавляло что-то другое — назойливое, тревожное. Он не успел опомниться, как уже стоял у двери в комнату Чейза. Дерево казалось барьером между двумя мирами. И из-за этого барьера доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах. Это не были ни рыдания, ни стоны. Это были рваные, хриплые вздохи, словно кто-то в темноте задыхался на сухом песке, пытаясь вдохнуть там, где нет воздуха. Звук отчаяния, идущий из самой глубины души. Сердце Блейна на мгновение замерло, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Ненависть отступила, смытая ледяной волной инстинктивного ужаса. Он резко толкнул дверь. Комната была погружена в полумрак, озаряемый лишь призрачным синим светом от незакрытого ноутбука на столе. И в этом мерцающем сумраке Блейн застыл на пороге, увидев картину, что врезалась в память, как осколок стекла. Чейз сидел на полу, прислонившись к кровати, его тело сжалось. Спину выгибали судорожные попытки вдохнуть, плечи дергались в такт этим жутким, неэффективным спазмам. Глаза были широко распахнуты, полые, затуманенные паническим небытием, в них не осталось ни мысли, ни осознания — только животный, всепоглощающий страх. Свет экнала ложился на его лицо мокрыми дорожками, выхватывая из тьмы блеск невысохших слез. Пальцы, впившиеся в колени, были белыми от напряжения, а губы, синеватые и подрагивающие, беззвучно ловили воздух, который не мог дойти до легких. Он был похож на раненого зверька, пойманного в капкан собственной нервной системы, и от этого зрелища в горле Блейна встал ком. Блейн не умел успокаивать. Его лексикон состоял из колкостей, сарказма и приказов. Нежность была для него чужим, незнакомым языком. Но сейчас, глядя на это молчаливое крушение, все его защитные барьеры рухнули. Мыслей не было. Было лишь действие, продиктованное чем-то более глубоким, чем разум. Он не стал говорить. Не стал спрашивать. Он просто подошел и, тяжело присев на корточки рядом, взял ледяные, влажные от пота руки Чейза в свои. Крепко. Почти грубо. Чтобы вернуть его в реальность через физическое ощущение. Чейз вздрогнул от прикосновения, его стеклянный взгляд медленно, с трудом сфокусировался на Блейне. В его глазах не было узнавания — лишь измученная, безмерная жалость. Жалость к самому себе, ко всему миру, к этой безысходности. Этот взгляд резанул Блейна острее любого ножа. И тогда Блейн сдался. Он отпустил его руки и, не говоря ни слова, просто обнял его. Не как любовник, не как друг. Как утес. Как единственная опора в рушащемся мире. Он притянул его к своей груди, чувствуя, как тот весь напрягся, а затем обмяк. Головой Чейз уткнулся в его плечо. И произошло чудо. Сначала резкие, рваные вдохи стали глубже, потом медленнее. Дрожь, сотрясавшая тело Чейза, стала затихать, сменяясь редкими, уже не такими судорожными вздохами. Напряжение уходило, словно вода в песок, оставляя после себя лишь истощающую, безвольную слабость. Он не плакал, он просто таял в этих объятиях, находя в них то, чего не могли дать ни сайты, ни книги — тихую, безмолвную гарантию того, что он не один. И Блейн, все так же молча, сидел на холодном полу, держа в своих объятиях того, кого, казалось, ненавидел всей душой, и понимал, что эта ненависть была всего лишь тонкой, хрупкой скорлупой. А под ней скрывалось нечто иное, куда более страшное и необъяснимое.