Перегорели

      Яркие огни прожекторов от спецэффектов на каждом концерте слепили глаза каждому из участников группы. В этих мигающих огнях, в сужающихся зрачках каждый видел что-то своё. Саша, придя в себя, смотрел на оборудование, не скрывающееся за ширмой огромной уличной сцены. Вольтер цеплялся за своё же отражение в золотистых блестящих тарелках барабанной установки, примечая, насколько серьезным он выглядит пока сконцентрирован на ритме песни. Лукьян за сценой щурился, смотрел в смятые в собственных руках бумажки, вчитывался в текст плана выступления, подавая сигналы группе, что помогала со съёмками концерта и настройке инструментов. Эрих раскрывал веки и пробегался взглядом по тысячам белых огоньков-фонариков от смартфонов в зрительском зале-улице.       Микаэль смотрел на Эриха. Смотрел, ловя каждое его резкое движение, порой не попадал по струнам, но никак не мог поймать его взгляд, лишь вздрагивал, когда в наушник Лукьян кричал одно и то же:       Ты в своём уме? Концерт идет, мальчики, я очень рад вашим страстям, но, умоляю, следи за пальцами на грифе и струнах! Микаэль? Микаэль! Струны!       Это не раздражало. В горле попадался ком от стыда за то, что он всех подставляет. Он сдавливал гортань изнутри, перекрывал доступ к кислороду и одновременно с этим вызывал тошноту; приходилось морщить и сжимать губы. Губы, которые раньше в этом парте этой песни целовал юноша, стоящий сбоку от него. Немного старше, немного свободолюбивее, намного опытнее, намного умнее. Юноша, который раньше смотрел. Раньше желал. Который подтаскивал на этом куплете за шиворот, заставляя оступиться, заставляя с трепетом в душе и внизу живота ожидать пока их губы сомкнуться в поцелуе – поцелуй будет предназначен лишь для толпы, для оваций, ничего больше не будет значить даже для их резко возникших одним прохладным утром отношений.       Его будто рвало, ладони совсем опустились со струн, одна лишь сжимала гриф. Сейчас он и не должен играть, никто не заметит его бездействие так, как заметят состояние. Его не раз душили в детстве. Сжимали горло за какую-то сильную провинность морщинистыми руками или тем, что попадет под руку, будь то ремень от брюк, веревка для белья, связанный матерью шарф. Грудь тогда пекло и спирало, кожа будто начинала сильнее обтягивать ребра, а лёгкие наоборот, расширялись, давили на сердце, мешали ему качать кровь, зажимали между костями, пытались вытолкнуть из грудной клетки. Сейчас он ощущал то же самое.       И тут он увидел его взгляд. Эрих повернул голову, услышав противное дребезжание струн. «Оно такое же противное, как я?» – задался вопросом Микаэль. Самым болезненным сейчас стало увидеть его взгляд. Дрожащие ладони, что как раз создавали мешающий музыке шум, вдруг дернулись особенно резко, ударив по нескольким струнам случайно, начали метаться по ремню от гитары, что словно успел прорезать своими краями чужое плечо и ключицы. Гитара ударилась об пол, писк от усилителей и колонок оглушил половину зала и всю группу включая ребят рабочих. Один только Микаэль даже находясь максимально близко к источнику шума не дернулся вовсе – в ушах начало звенеть ещё задолго до этого. Ноги не слушались, сами помчались прочь со сцены, за ширму, в установленную фанерную комнату за собой, где группа готовилась и отдыхала, где было чертовски мало места для них двоих – ещё пару месяцев назад, занимающихся любовью прямо перед выступлением в одной и подобных каморок. Сейчас было слишком пусто. Всё ещё не было места чтобы нормально развернуться после того как запираешь дверь на торчащей из неё же ключ – Саша, как всегда, забыл его в замке. Всё ещё случайно получалось удариться об угол какого-то шкафчика, куда они наспех закидывали весь хлам. Всё еще приходилось мучительно долго добираться до туалета, но радовало в этом всём лишь то, что последнее всё же удалось.       Со рта и через нос полилась желчь прямо из желудка, сразу же утекая в сам унитаз. Щипало горло и ноздри, обкусанные до крови и мелких ранок губы, прокусанный несколько раз язык. Казалось, кислотой наливалось даже сердце, наконец заставляя легкие сжаться, дать себе больше места. Кашель, болезненное мычание, Мика жмурится и через какое-то время тыльной стороной ладони ведет по собственным губам, стирая остатки того, что даже рвотой назвать тяжело, ибо там не было ни грамма еды. Граммов еды не было. В граммах юноша недавно начал отсчитывать нечто иное.       По его щекам текут слезы, что наполняют веки, заставляют закрыть глаза и рвано, судорожно хватать ртом воздух, будто бы две тяжелые ладони только-только сошли с его горла, оставив в покое выпирающий кадык и позвонки шеи.       Несколько месяцев назад он тоже плакал.       В одном из городов, где проходили гастроли Микаэль к своей неожиданности встретил «старых знакомых». Внутри него играла гордость за себя, ведь он столько добился за все эти годы, когда никто даже не знал, жив ли он всё ещё или нет. Помимо этого, стали пробуждаться воспоминания о прошлом. Понимаете, живя неприметным парнем в неприметном городе ему всегда хотелось начать вдруг выделяться. Он был не один такой, разумеется. Но чем ярче он выглядел из раза в раз появляясь на улице, тем выше был шанс того, что его заметят так называемые городские шакалы. С одной стороны, быть среди них означало в какой-то степени выиграть себе в лотерее спокойную жизнь, поставив на это всё накопленное несколькими поколениями. С другой стороны, нужно было следовать определенным правилам этих ставок.       Правил было немного. Они были странными. Крутость определялась в таких кучах подростков через количества шотов, которые ты выдержал в баре за раз никогда не пив алкоголя до этого. Микаэль помнил, как его рвало тогда: тоже желчью, тоже без еды, тоже дома, в тишине и одиночестве. Когда алкоголь уже не то что не лез, а скорее никак не удивлял сборище отбросов, собравшихся вокруг в какой-то степени новичка, ставки запрещенного повышались. Повышались примерно на пару грамм на засранном чем-то столике, собранных кредитной карточкой родителей в тонкую полосу, стараясь не опустить ни одной крупицы.       Тогда было по-настоящему плохо.       Снова тошнота, снова желчь, жжёт повсюду и прошедшее, некогда окутывающее чувство эйфории било по вискам, затуманило сознание, хватало за горло и под рёбра. Он задыхался, со слезами на глазах что-то пытался ответить матери, слышал ее крики. Его тошнило всю ночь. Мика дрожал всем телом и обнимал себя. Думал, что ему холодно. Думал, что так сохранит тепло тело, которое окончательно покинуло его в тот день. Ничего не помогало. Ни боль после принятия впервые наркотиков, что превышала допустимую дозу; ни наказание от отца после; ни собственное осознание того, что он гребет руками не воду из-под крана, пытаясь смыть и выплюнуть всю мерзость; а землю под своими же ногами, на своём заднем дворе, на глазах у родителей, на глазах у отца, что с детства ему твердил, что именно так он и закончит. Сучий старпёр, всё предсказал, сам предлагал столько лет, сам создавал соблазн, сам виноват. Виноват, блять, как никто другой виноват!       Пощёчина. Жжёт щеку и ухо, куда тоже врезалась ладонь. Нет, виноват не отец, виноват он сам.       Простите его. Нет, не прощайте... Нет, простите!       Продолжалось всё это практически до того момента, пока его впервые и не избили. «Хотя бы так!» – подумал он. Это был один из немногих на удивление рабочих способов как-либо отказаться от порошка, что ему предлагали. Избили за «непослушание» – чего ему бояться получить какие-то удары? Он получал уже от отца за такое же несоблюдение указов, получал руками и ногами, палками, ремнями. Ему всё равно. План сработал. Впереди его ждёт тошнота, тремор рук, панический страх и истерики от того, что он наконец всё это прекратил. Впереди его ждёт попытка привыкнуть к жизни снова, но уже правильной – настолько, насколько правильно она могла выглядеть в этом городе, у этого парня.       Недели сменялись месяцами и наконец, спустя время, достаточно изрезав свой круг общения, Микаэль смог, кажется, навсегда избавиться от того, что заставляло думать «Смерть уже вот-вот настанет». Кажется. Отец говорил, что ему стоило бы почаще креститься. Особенно тогда, когда кажется. — Знаешь, я не могу сказать тебе о своём опыте в этом. Я лишь могу привести в пример несколько знакомых, которые вовремя не прекратили. Я думаю, они и не хотели, – сигарета тлеет между пальцев, пепел осыпается в банку из-под кофе. – Что с ними? – Мертвы, – коротко отвечает Эрих. Подробнее обсуждать, по его мнению, не стоит, так что он лишь добавляет: Знаешь, я был на похоронах у нескольких. Наверное, клише, но самое страшное – это смотреть на то, как близкие люди смотрят на их близкого человека, что лежит в гробу, весь такой белый, с гнойными ранами и... Бля, ты понял о чём я. Язык уже в узел завязывается от тех коктейлей, так что повторяюсь и всё такое... – Я понимаю, да, – выдерживает небольшую паузу такой же пьяный Микаэль. Он осматривает Эриха с ног до головы. Только с недавних пор они решили вступить в отношения, осознав, что их чувства достаточно сильно давили на черепную коробку, чтобы быть каким-то преувеличением симпатии и дружбы. На удивление, даже за такое время они не узнали друг о друге всё. – Так что именно ты спрашивал? К чему был вопрос? – Я боюсь, – это заставило Мику обернуться в сторону партнера вновь, изучая чужие эмоции за дымкой опьянения. – Я боюсь ввязываться и боюсь быть с теми, кто уже замешан. Я уже стоял около нескольких гробов и не смог получить того удовольствия, что когда-то получали лежащие там близкие мне люди. Я боюсь, что придется снова.       Этот диалог сейчас крутился в голове у Микаэля. В тот миг, когда после нежданной и нежеланной встречи он возвращался домой, чуть пошатываясь, но сам того не замечая. Направляясь к нему, в съёмную квартиру, в единственное место где у него и правда кто-то есть, где ему сейчас смогут помочь независимо от его состояния. Так ведь помогали друг другу всегда.       Сердце сжалось почти сразу, как одна из фраз Эриха стала кружиться в черепе также резко и быстро, как всё вокруг юноши. «Он говорил, что боится. Стоит ли мне идти и пугать его, или бояться здесь самому, одному?» – задался он вдруг вопросом, осев у какой-то стены. Упираясь в неё спиной, он сгорбился и положил голову лбом на свои колени, подогнутые и прижатые к грудной клетке. Смотря куда-то вниз, между складок тонкой футболки (в которой, к слову, сейчас было чертовски холодно), Микаэль потерял счет времени уж совсем, забыв даже в каком из карманов джинсов находится мобильник и брал ли он его вообще изначально выходя из дома. Конечно, проверить – дело было бы быстрым, если бы не его странные ощущения. Будто уже и на телефон плевать, и на завтрашнюю репетицию, и на то что дома его ждет любимый, и на трезвонящий будильник, бьющий по ушам.       Будильник... Какой нахуй будильник?       Юноша выпрямился, только провел ладонью по штанине со стороны всех карманов, как сбоку от него щелкнул замок двери и открылась дверь. На пороге показался Эрих, а мелодия вдруг выключилась. Так это был звонок... – У тебя всё нормально? Второй час ночи, тебя нет, я тебе звоню наконец – слышу мелодию совсем рядом, а ты прямо под дверью всё это время валялся? Ты пьяный? – Микаэль как никогда благодарен Эриху за озвучивание произошедших событий за ближайшее время. Он поднимает голову, задирая её, смотрит прямо в чужие глаза. Видит беспокойство. Чувствует страх. К нему садятся на корточки, приближаются, берут за плечи и отлепляют спину от стены, прощупывая, насколько холодная у младшего кожа. Эмерик осматривает внимательно, словно врач со странным пациентом, у которого в анамнезе настолько общие симптомы и никаких болезней, так что проблемой может быть что угодно. – Сколько ты выпил? – Тебе плохо? Давление упало? – Кравчик заглядывает прямо в глаза партнёру, рассматривая небесную радужку, белоснежную склеру и угольные зрачки. Такие... странные. Словно они сидят в темноте, к которой привык кошачий глаз, видя каждую мелкую деталь в ночи. На деле же в коридоре тамбура горит белым ярким светом лампа, реагирующая на движение. Горит и светит прямо в глаза Микаэлю. Даёт повод задуматься, дает практически сразу догадки. Уже не кажется причиной какая-то болезнь, плохое самочувствие парня, перебор с алкоголем. Кажется, что единственный ответ на его состояние – это как раз то, что Эмерик хотел бы никогда не видеть. Только не сейчас. Только не у него. Только не так. — Ты боишься?       Вопрос звучит глупо и неловко, словно его задаёт маленький ребенок, а не совершеннолетний юноша под наркотиками. Будто боялся бы Эрих осу или пчелу, или любое другое мерзкое насекомое, а не то, до чего может докатиться его партнер. Будто всё на самом деле нестрашно. Будто бояться нечего. Будто это сон. – Нет. Ты же знаешь, что с тебя хватит. Пойдем, – бросает он резко, подхватывая юношу, только успевшего слегка кивнуть, подмышки, закидывая чужую руку себе на плечо через шею. Так они дойдут куда быстрее. Сначала до душа, после – до спальни. Юношу уложат, только умытого ледяной водой под душем, в кровать. Укроют тяжелым одеялом, присядут рядом, с краю, сгибаясь пополам и пряча лицо, закрывая его ладонями и локтями упираясь в колени. Микаэль заметит, как сначала чужие плечи слегка дрогнут один раз, затем ещё, и ещё... Он всё еще не понимает, как быстро течёт время, пока он зависает, глядя в одну точку из всей просторной комнаты.       «Я очень не хочу, чтобы ты меня боялся. Я сделал это потому что боялся. Мой страх перекрывает твой, Эрих?»       Возможно, это не стоит произносить вслух, дабы не огорчить того ещё сильнее, не заставить ещё больше волноваться. А, возможно, как раз стоит – в качестве объяснений, извинений. – Прости меня.       Это был первый раз.       К сожалению, «и последний» стёрто самой судьбой на листках их жизней так небрежно, что стёрлись рисунки позади вместе с надеждами и мечтами. С каждым новым разом штрих карандаша снова пытались перекрыть извинениями и объяснениями. С каждым разом лист протирался всё сильнее, пока не стали крошиться слои, пока не стали отделяться и скатываться небольшими лоскутами, пока новые штрихи карандаша не начали ложиться поверх старых, ибо ластик уже не выполнял никаких функций. Снова и снова одно и то же: Микаэль приходил ночью, уже раз в неделю стабильно, иногда раньше. Приходил и боялся того, что напугает. Быть может, так казалось лишь ему. Может, на самом деле ему уже давно плевать, а оставшаяся забота об Эрихе лишь остатки короткого удовольствия?       Стержень затуплялся. Острым, он выводил ровные слова красивым и понятным почерком, обращенные в сторону одного и того же человека, что точно понял бы что написано в послании. Сейчас стержень несколько раз уже треснул внутри карандаша, осколками сыпался от прикосновения к бумаге, стал округлым, таким, что кроме широких, чёрных и грязных линий вывести что-либо ещё уже было невозможно.       Так, однажды, Микаэль снова показался дома. Всё началось совсем не с того, с чего стоило бы. Ладони заблуждали по телу, когда оба легли на кровать. Не ясно, неужто так располагала обстановка в квартире, что даже состояние их обоих не стало преградой для попытки. Лишь попытки, не больше. Вдруг получится, вдруг появится искра.       Прошло не так много времени. Немой секс. В полной тьме на кровати с помятыми простынями послышалось странное, резкое «Я ничего не вижу, мне больно». Ещё ничего не произошло, но Эрих тут же отскочил от Микаэля, подняв свои руки, боясь прикоснуться. Несколько секунд ничего не происходило, оба не шевелились, Микаэль будто бы пытался понять, где именно вдруг заболело.       «Прости, но мне надо уйти». На этот раз в ванну он дошел сам, прикрыл за собой дверь, всё еще по пути цепляясь взглядом за любимого. Даже если знал, что тот наоборот – специально отворачивается. Это не осталось незамеченным со стороны юноши. Наоборот – это с каждым днем становилось поводом для чего-то нового.       В ванну Эмерик зашёл от каких-то странных звуков оттуда. Открыв дверь комнаты, он боялся, что сейчас наконец увидит смерть или попытку её совершить, однако увидел Микаэля, сидящего на холодной плитке в углу. Нельзя было сказать, что он в порядке, но и критическим его состояние уж точно не было. Лишь настоящая истерика.       Парень оттягивал волосы на собственной голове дрожащими руками, словно пытаясь все их сорвать, словно они так уж сильно ему мешали. Лишь приглядевшись к чужому опущенному лицу стали видны слёзы. Из двух глаз струились настоящие реки вниз, по щекам и к подбородку. Это был не просто плачь.       Мазок стержня по израненному листу их отношений. Снова и снова.       Всхлипы, громкие и захлебывающиеся, хрипящие, словно ему перекрывали воздух и держали за горло, словно вот-вот задушат и утопят в моменте.       Штрихи, какие-то слова на бумаге.       Неразборчивые фразы лились с дрожащих губ, Микаэль пытался что-то донести, возможно, извиниться ещё раз. Шептал под нос, что ему «одновременно жарко и холодно» – лихорадка. Сипел, что не может дышать, ибо грудь будто спёрло чем-то изнутри, а сверху еще и кто-то на неё уселся.       Каракули, просто линии, резкие и размашистые, будто карандаш попал в руки ребенку, пытающемуся что-то нарисовать.       Эрих садиться напротив партнера, кладет аккуратно ладони на дрожащие плечи, пытается усадить того ровно, что-то донести. Секунда – его хватают за шиворот, притягивая к себе ближе, почти ударяясь с ним носами, стукаясь лбами и врезаясь в такой странный поцелуй. На деле же губы вдруг соприкасаются, Микаэль пытается целовать даже так, когда совсем не получается сделать вдох и это перерастает в головную боль, бьющую по вискам.       Стержень пробил лист бумаги.       На поцелуй не отвечают. Эмерику приходится отстранить от себя юношу, отодвинуть как можно дальше, лишь бы перестать чувствовать... Что это? Отвращение? – Почему ты... Эрих, почему ты не ответил? – забормотал он охрипшим голосом, заикаясь, срываясь на отчаянное мычание. – Почему ты против? Почему ты больше не со мной? Прости меня! Нет, не прощай... Нет, прощай! Эрих, я умоляю, я не смогу, мне очень страшно и...       Лист порван. Ластик уже можно даже не брать в руки. Здесь уже ничего не исправить. Слушать чужую истерику становится тошно. Он отталкивает от себя партнера, оттряхивая руки после, вскакивая с пола на ноги и тыльной стороной ладони вытирая губы. Молча пялится, слушает надрывистые слова о том, как ему жаль, как он погибает изнутри, буквально погибает, что ему нужно спасение.       – Стань моим спасением, прошу, я не справлюсь, Эрих! Я больше никогда не буду таким тошным за то, что у меня есть только ты! Эрих...       Тишина пугает как никогда. Голова поднимается и видит ванную комнату без какого-либо силуэта в ней. В памяти воспроизводится заново хлопок входной двери, как запись на диктофоне. Как давно он вышел? В какой момент истеричного монолога Микаэля Эрих испугался настолько, что ушел? Какие слова его напугали настолько? За какие именно слова Микаэлю себя винить?       Огонь, что зажегся между ними когда-то потух насовсем в ту ночь. Остались лишь вонь от спички, что пыталась сохранить ещё какое-то время своё тепло и дым от потухшего огня, стремительно ускользающий прочь от щепки, что угробила сама себя.       Сейчас даже не осталось страха. Лишь тяжелое дыхание после накатившей в очередной раз истерики, запертой вместе с ним в этой узкой каморке на ключ. Белый шум в голове перебивает стук, он громкий и настойчивый. Достаточно, чтобы Микаэль поднялся на ватных, затёкших ногах, прошёл в коридор и вскоре открыл дверь тому, кто решил его проведать, побеспокоиться, прервать.       Меньше всего он желал видеть эти карие глаза, что всё ещё до безумия любил. Глаза, которые теперь рассматривали его не с заботой, а со страхом, осторожностью. – Мы объявили перерыв. У тебя есть время успокоиться. Дай всем знать, как будешь готов. И лучше просто не смотри на меня, раз тебя так это задевает. – Тебя разве не также? Что ты чувствуешь? – шепчет Мика с надеждой, с вновь проступившей влагой на болезненно иссохших глазах. Молчание в ответ его убивало, снова заболело в груди. Иногда юноша надеялся, что смерть настигнет его быстро и безболезненно, каким-нибудь еле заметным ударом в сердце и на этом всё закончиться. Сейчас был тот раз, когда он об этом умолял. – Ты погас даже раньше, чем мои надежды. За этим слишком больно наблюдать. Мы подарили друг другу молодость, теперь подарим билеты в новую взрослую и чёрствую жизнь. Я чувствую, что ничего не чувствую. Прости меня.       Микаэль не сводил взгляда со стремительно удаляющейся фигуры. Он сжимал в руке ключ, но вскоре выронил его. Как и новые слезы, начиная тяжело дышать и закрывая дверь быстро, приседая на пол и упираясь в неё спиной. Горло сковало. Тошнота, кажется, никогда не пройдет. Ластик не нужен, карандаш выброшен. Уже более ничего не нужно.